Я пришел в контрразведку с боевой медалью, и в мае 1945 года за участие в спецоперации во время штурма Берлина меня наградили орденом Красной Звезды.
А вот насчет огульной негативной оценки деятельности Особых отделов — это откровенный перебор. Количество обезвреженных органами контрразведки предателей, диверсантов, шпионов, карателей и прочей сволочи говорит само за себя.
Конечно, деятельность смершевцев непосредственно в передовых частях была неоднозначной, там действительно было много произвола, как тогда говорили — «Лес рубят, щепки летят», под трибунал на войне отдавали и подводили за любую мелочь.
В Смерше служили разные люди, были и такие сволочи, кто «шил дела», но были и порядочные и справедливые, те, кто рисковал жизнью и честно выполнял свой офицерский долг. Я всяких повидал. На эту тему можно говорить долго, но каждый останется при своем мнении…
Как вы можете охарактеризовать отношение армии к гражданскому населению?
Всякое случалось на первых порах после вторжения в Германию.
Я помню, что творилось первые три дня после захвата Штеттина, все дороги были покрыты перьями от перин, на подходах к городу были поставлены плакаты «Кровь за кровь!», а трупы гражданских тут и там не вызывали ни у кого удивления. Как будто монгольская орда прошла.
А когда командованию стало ясно, что пришла пора срочно обуздать мстительный порыв передовых частей, тогда и появился приказ маршала Жукова — «За насилие и мародерство отдавать под трибунал и расстреливать»…
Затем появилась статья Александрова «Товарищ Эренбург упрощает», и командиры вместе с политработниками и трибунальцами смогли вернуть дисциплину в армейских частях.
Сам факт, что из пехоты вы попали служить переводчиком в подразделение Смерш, как вами воспринимался? Насколько опасной была ваша служба в ОКР?
Я туда сам служить не напрашивался. Мне отдали приказ, я его выполнил. Конечно, на передовой, в пехоте, меня бы непременно убили, а так волею случая я уцелел на войне…
До Берлина оставалось километров шестьдесят, и тут я случайно столкнулся в штабе армии с лейтенантом-смершевцем из моего полка, который первым проверял меня на Никопольском плацдарме. Я спросил его: «Как там мой батальон?» — а он в ответ махнул рукой и произнес: «Никого не осталось»… В Смерше у меня было всего несколько случаев, когда я мог погибнуть, а в пехоте у рядового бойца каждый день был как последний.
Погибнуть можно было везде: и на передовой, и в армейском тылу, смерть не всегда разбирала — кто, где, когда и кого первым к себе прибрать…
Кстати, один раз Трайдук фактически спас мне жизнь: мы шли по лесу, и я увидел на земле приоткрытую полированную деревянную коробку и только потянулся к ней, как Трайдук закричал: «Не закрывай! Это мина!» — так и оказалось…