Элиас нес пшеничный сноп на сгибе локтя, как и другие горожане в разрастающейся толпе, которая уже начала праздновать приближающийся Канун жатвы. Лица некоторых скрывались под масками в виде разрисованных черепов – напоминание о том, что всех рано или поздно скосит смерть. Толпа все множилась, и это никак не умаляло всеобщего веселья. Когда-то Канун жатвы был серьезным торжеством, во время которого фермеры привозили свои продукты на городские рынки. Некоторые из них теряли голову, едва в их карманах начинали звенеть монеты. Но за последние десятилетия праздник превратился в чествование Богини, в пир, которому не было равных, гулянья с вычурными костюмами и всевозможными излишествами, которые длились с вечера накануне и до заката следующего дня. Спустя девять месяцев на свет появлялось так много детей, что этот месяц в народе называли «родильным». По утрам в канавах валялись тела: пьяные вперемежку с мертвыми. Таковы были взлет и падение жизни в Дариене. Уважаемые люди могли избежать всего этого, просто не выходя из своих домов или запираясь в комнатах. Если же они выходили на улицу до полуночи, это значило, что они готовы напиваться, смеяться, петь, драться, горланить и рисковать своей жизнью.
Элиасу с трудом верилось, что в мире может существовать так много людей. Ему было настолько не по себе, что он тяжело дышал, отчего голова его начинала кружиться. Дидс широко улыбнулся и показал пальцем на свое лицо в надежде, что Элиас додумается изобразить такую же улыбку и избавится от своего вечно насупившегося вида. Охотник отошел в сторону, уступая дорогу группе голых по пояс молодых людей, которые бежали по улице, расталкивая попадавшихся на пути ничего не соображающих пьяниц так, что те кубарем катились в разные стороны. Один из парней заметил движение Элиаса и попытался дотянуться до него. Элиас ударил его по вытянутой руке, и парня, ругающегося и сыплющего проклятиями, оттащили в сторону товарищи. Было еще рано, и большая часть людей в толпе спешили по домам, чтобы переодеться. Те же компании, которые уже вышли на гулянья, еще не настолько напились, чтобы затевать потасовки с чужаками или зажимать женщин у стенок. Все будет чуть позже, когда город словно вулкан извергнет из себя все, что весь год сдерживалось оковами цивилизованного поведения.
Если бы не важное задание, Дидс наслаждался бы праздником. Но в нынешних условиях он находил шум и все, что отвлекало внимание, раздражающим. Пляшущие пьяные мужчины и женщины вовсе не веселили того, кто был трезв как стекло. Дидс сжал покрепче свой сноп и помахал им в воздухе, не спуская глаз с ворот королевского дворца, которые возвышались всего в каких-то двадцати ярдах впереди, если идти прямо по дороге.