— Я что, по-вашему, нарочно выкинула?
— Нет, я не говорю, «нарочно», — стушевался Шо-Карим. — Но если б береглась, могло б не случиться.
— Как береглась бы, как? — выкрикнула Бибигуль. — Бросили на меня дом и двор, я и подметай, и готовь, и стирай, за скотиной смотри, хлев убирай… все я одна, а вы говорите — береглась!..
Шо-Карим промычал в ответ что-то невнятное и, вспомнив слова Давлята, подумал, что во всем виноват этот щенок. «Был бы тут, не случилось бы ничего с Бибигуль, родила бы благополучно ребенка. Готовый помощник ведь, зар-раза!.. Знать бы, что сдох, может, и вправду было бы легче. Отравляет, гадина, жизнь. Да если Бибигуль узнает, где он, бросит все и помчится к нему. Но она не узнает, не дам узнать, не позволю!..» — сказал Шо-Карим сам себе, а вслух произнес:
— Жаль, что господь посчитал лишним Давлята…
— Жалеете, что не стал батрачить на вас? — вскинулась Бибигуль. — Из-за вас он, наверное, и сбежал, мой бедный сыночек… — Ее губы задрожали.
Шо-Карим зло усмехнулся.
— Осмелюсь донести, — сказал он, — как бы твой сынок не побирался у чужих порогов…
— Что-о? Что вы сказали? У чужих порогов? Вы что-то знаете, чуяло мое сердце — знаете, слышали, что с ним сталось. Скажите же мне, если есть у вас совесть и жалость, прошу, заклинаю, не мучьте меня, скажите, где мой Давлят! Где он, где?.. — исступленно закричала Бибигуль, простирая руки.
— Ну что ты, что? — забормотал Шо-Карим, кляня себя в душе за болтливость. На один только миг вспыхнула в нем искорка жалости и потянуло сказать правду, но он сумел удержаться. — Я к слову, просто так… Не чужой он и мне, Давлят, как-никак сын двоюродного брата, одна у нас кровь. Потому и ищу его всюду, знаешь ведь, говорил… Я хорошо понимаю твои материнские чувства, мучаюсь ведь и сам. Но, как говорят, мир — место надежд, если жив, то где бы ни был, хоть на другом конце света, однажды объявится. Был бы только цел и невредим…
Голос Шо-Карима звучал слащаво. Но Бибигуль не заметила фальши, гнев сменился слезами, оставлявшими влажный след на впалых щеках. Шо-Карим, зная, что ее рыдания ничем не остановить, махнул рукой и вышел на улицу.
День кончался. Солнце уже ушло за горы. Его лучи догорали на вершинах, похожих на облитые розовым сиропом сахарные головы. Из ущелий тянуло холодком. Сумерки быстро густели.
На завалинках сидели старики, лениво перекидывались двумя-тремя словами, а то и вовсе молчали. Когда Шо-Карим, буркнув под нос приветствие, прошел мимо них, они проводили его долгим взглядом.
— Опять Шо-Карима укусила змея, — сказал один.