— А я никогда так счастлива и не была, — призналась я.
Они оба посмотрели на меня.
— Даже когда была влюблена в Гриффина? — уточнил Холод.
— Я не была влюблена в Гриффина, когда мой отец назвал его моим женихом, но он был привлекателен, был сидхом, и это был выбор моего отца.
— Так значит это был союз по расчету, а не по любви? — спросил Дойл.
Я кивнула и опустила подбородок ему на грудь.
— Мы все завидовали ему, — сказал Холод.
Я повернулась к нему.
— Вы обсуждали это с другими стражниками?
— Не обсуждали, — ответил он, затем, похоже, задумался и только тогда исправился: — Я могу сказать только за себя, я ему завидовал.
— Я даже не подозревала, что нравлюсь тебя, — удивилась я.
Он улыбнулся.
— Признаю, что тогда дело было не в тебе, наша Мерри, а в любой женщине на этом месте, но видя, как ты с сияющим любовью лицом смотрела на него, я завидовал ему.
Я вздохнула.
— Меня растили, чтобы любить его, но оглядываясь назад, я сомневаюсь, что он когда-либо любил меня. Если бы я забеременела от него, мы бы поженились, и не могу сказать, как скоро я бы выяснила, насколько мало он меня ценит.
Дойл скользнул рукой вверх по моему телу, чтобы коснуться моих волос, а Холод запечатлел поцелуй на моем плече, сказав:
— Мы любим тебя.
— Я знаю и тоже люблю вас, и это настоящая любовь, а не слепая страсть, основанная на сексе и магии. Именно любовь к вам позволила мне оглянуться на то, как он вел себя, и понять, что он вероятно никогда по-настоящему не любил меня.
Холод прильнул лицом ко мне, а Дойл поцеловал мою макушку. Он лежал на спине и крепко обнимал нас обоих.
— Что бы ни случилось, вместе мы все преодолеем. Клянусь всем, что сейчас есть в нашей жизни, я пойду на все, чтобы защитить нас и наших детей.
Он вновь улыбнулся той удивительной яркой улыбкой.
— Дети для меня настоящее чудо, — мягко проговорил Холод.
Дойл приподнялся, чтобы запечатлеть быстрый поцелуй на губах мужчины, а затем привстала и я, чтобы он смог разделить этот поцелуй между нами.
— Я никогда не был влюблен в того, кого прежде называл другом, Холод, мы были лишь друзьями, а теперь вот как сложилось, мы вместе стали отцами, — он снова обнял нас. — И я стал счастливее, чем когда-либо.
Холод подарил нам ту почти смущенную улыбку, которая бывала у него, только когда мы втроем оставались наедине, и обычно это было реакцией на слова Дойла, не мои. Не знаю точно, отчего он так реагировал, но так уж было.
Он повернулся ко мне привлекательным бледным лицом с этими серыми глазами.
— Что бы ни случилось, Мерри, мы встретим это лицом к лицу вместе с другими отцами. Никто никогда не объединялся против нас, мы выстоим перед всем. Мы сможем.