В тот же миг Джинджер резко повернула голову, подняв уши торчком. Энн тоже повернулась. Увидев меня, Джинджер с рычанием вскочила на ноги и пошла в мою сторону.
– Джинджер, нельзя… – начал я.
– Джинджер.
Услышав голос Энн, я едва не заплакал. Я пристально на нее посмотрел, а Джинджер приостановилась, озираясь по сторонам. Энн стала подниматься на ноги, и на один чудесный миг я подумал, что она меня узнала. Я двинулся к ней в радостном нетерпении.
– Кто вы такой? – строго спросила она.
Я замер на полдороге. Ее тон был таким холодным, что я почувствовал, как мое сердце сжимает ледяной обруч. Ошеломленный ее резким голосом, я уставился на нее.
Джинджер продолжала рычать; шерсть на ее загривке поднялась дыбом. Видимо, она тоже меня не узнала.
– Если подойдете ближе, собака набросится, – предупредила Энн.
Я почувствовал, что она угрожает от страха, но меня остановила суровость ее тона.
Я не представлял себе, что делать дальше. Конечно же, я ее узнал. Она же, взглянув на меня, совершенно меня не признала. «Неужели возможно, – недоумевал я, – чтобы нас по-прежнему разделяла разница в уровнях вибраций?»
Я боялся, что это так. «Отчетливо ли она меня видит? – спрашивал я себя. – Или же я кажусь ей размытым, каким мне казался Альберт, когда я увидел его впервые после моей смерти?»
Не могу сказать, сколько времени мы бы еще стояли в молчании, не заговори я первым. Мы все были похожи на статуи. Энн и Джинджер пристально смотрели на меня. Собака больше не рычала, но стояла в напряженной позе, готовая в любой момент защитить Энн. Меня затопляла нежность к собаке. Так сильно любить Энн, чтобы остаться здесь. Можно ли было лучше доказать свою преданность?
Мой мозг работал с трудом, как проржавленный механизм старых часов. Я мучительно размышлял над тем, что бы такое сказать. С чего можно было бы начать. Что же?
Не имею понятия, сколько времени ушло на то, чтобы в голове возникла отправная идея. Как я уже говорил, Роберт, время в потустороннем мире течет по-другому – и, даже несмотря на то что это место было ближе к Земле, чем Страна вечного лета, его временнáя шкала никоим образом не напоминала череду часов и дней, знакомую нам с Энн при жизни. То есть, хочу сказать, промежуток времени, в течение которого мы смотрели друг на друга, мог составлять немало минут или секунду-две. Я, однако, склоняюсь к первому.
– Я только что поселился в этой округе, – сказал я наконец.
Казалось, мой голос звучит отдельно от меня. Я не знал, чего добиваюсь. А если и знал, то это было глубоко запрятано в моем сознании. Как бы то ни было, первые слова были произнесены – хоть какое-то начало.