Сестры зимнего леса (Росснер) - страница 69

Плясать безудержно?
Бокал – до дна.
Другой и третий… Не пролить
ни капли. Пью
и не напьюсь никак я
бледным
лунным
светом.
Или – вином?
Черника и клубника,
тёрн, ежевика,
клюква и крыжовник,
смородина, инжир,
гранаты, шелковица,
малина, дыня, груши…
Ещё, ещё, ещё!
Где Фёдор?
Я жажду поцелуев.
Он рядом.
Зелёно-золотые глаза
глядят в упор,
а губы – ждут моих.
Теперь я знаю,
чего испить
хочу.

39

Либа

Я превратилась в живое пламя. Выпускаю руку Довида и встаю.

– Мне пора за сестрой.

– Я с тобой, – говорит он и тоже поднимается.

– Сначала отведайте мяса с картошкой и кугеля, – требует госпожа Мазельс, вплывая в гостиную с блюдом. – Пусти гусыню в овсы, так она и с голоду помрёт, – госпожа Майзельс цокает языком, глядя на меня.

Краснею и опять сажусь, сложив руки на коленях. Наверное, не будет особой беды, если я задержусь ещё немного. Довид накладывает мне полную тарелку говяжьей грудинки.

– Люди собираются завтра вечером пойти в лес на медведей, – сообщает господин Майзельс.

– Что? – Внутри всё сжимается.

– Я провожу тебя до дому, – говорит Довид.

– Сначала поешьте! – не сдаётся его мать.

– Да, мама, сначала поедим, – покорно соглашается Довид. – А по дороге, – с запинкой добавляет он, – мы можем поискать твою сестру.

Откусываю мясо и жмурюсь от райского наслаждения. Из горла вырывается невольный стон. Откусываю ещё кусочек. Знаю, что, когда открою глаза, увижу смеющегося Довида, но мне уже всё равно. От его смеха и ласковой руки делается хорошо и спокойно. Кажется, всё бы отдала, лишь бы это длилось как можно дольше. Может быть, именно здесь развилка, на которой я должна свернуть?

А кроме того, чутьё подсказывает, что Лайя вовсе не желает, чтобы её искали.

40

Лайя

Он прерывает поцелуй.
Зачем? Нет, нет, хочу ещё.
Ещё, ещё! Однако Фёдор
почтительно мои сжимает пальцы.
Я вся в огне. Горю!
И в моих жилах
течёт не кровь – игристое вино.
Пусть будет танец! Танец до упаду
вкруг пламени костра, чьи языки
лицо луны на небе лижут страстно,
глядящее на лес, на нас,
наш поцелуй.
Целуй!
Целуй, целуй меня, как пламя, Фёдор,
сожги мне губы жаром.
На его устах
вкус терпкий мне неведомого плода.
«О, Лайя, Лайя, Лайя…» – мне на ухо
мурлычет милый голос. Наши губы
и языки встречаются всё чаще.
Никогда я
не пробовала слаще ничего.
Не знаю, как зовётся этот плод.
Я обнимаю Фёдора за шею
и зарываюсь в волосы всё глубже.
Его ладони гладят мою грудь,
округлости и впадины.
Неужто
мне думалось когда-то – это грех?
Не может быть грехом такое счастье.
Он так силён и щедр,
я – голодна,
а у него любых плодов в избытке.
Останусь с ним – и все они мои.
В глаза мне Фёдор смотрит,