.
Вдруг замечаю, что в комнате установилась тишина. Поднимаю глаза. Все смотрят только на меня. Торопливо утираю рот. Что ещё я натворила? Опускаю взгляд и вижу пустую тарелку. Опять села в калошу.
– Ничего, ничего, шейне мейделе, – говорит госпожа Майзельс. – Просто мои мальчики ещё не видали, чтобы девушка кушала с таким отменным аппетитом.
Сердце даёт сбой. Никто прежде не называл меня шейне мейделе. Лайю – сколько угодно, а меня – никогда.
Господин Майзельс довольно хлопает ладонью по столу так, что подпрыгивают тарелки.
– Некоторая дородность женщине к лицу, – произносит он, с озорным блеском в глазах глядя на жену.
Похлопывает себя по колену. Зардевшаяся госпожа Майзельс перебирается к мужу. Тот крепко обнимает её и добавляет:
– Люблю, когда есть за что подержаться. Женщина должна быть зафтиг[40]. Такой, как моя славная жёнушка.
Сижу ни жива ни мертва. Тятя никогда не позволяет себе говорить подобные вещи матушке. А уж усадить её к себе на колени на глазах у всех?! Немыслимо!
– Просто всё очень вкусно, – бормочу я, не зная, что ещё сказать.
– Моя мама готовит лучше всех на свете, – говорит Иосиф, брат Довида.
– За маму! За нашу эйшес хаиль! – провозглашает их младший братишка Беня и поднимает стакан.
Мужчины и мальчики чокаются и выпивают. Я к вину не прикасаюсь, боюсь вновь опростоволоситься. Хватит уже. Наконец, кое-как справившись с нервами, поднимаю стакан и чокаюсь с Довидом. Тот улыбается мне и подмигивает. Отпиваю глоточек. Меня охватывает приятное тепло. От вина или всё-таки от взгляда Довида?
Кладу руки на колени и вцепляюсь в салфетку, лишь бы не выкинуть очередной фортель, за который будет стыдно. Братья Довида и даже сам господин Майзельс помогают убрать со стола. Довид внимательно следит за ними. И в тот момент, когда они поворачиваются к нам спинами, он осторожно пожимает под столом мою руку.
Кажется, сердце стучит на весь дом. Однако моя рука сама отвечает на пожатие и, прежде чем я успеваю подумать, переплетается с его рукой. Ладонь у Довида мягкая, но сильная. Я не пытаюсь отнять свою руку.