— Понятно. А вы как тут оказались?
— Я живу недалеко, мне сразу позвонили, и я прибежала.
— Я слышал, Эдуард очнулся?
— Пришел в сознание, но сейчас спит. Я вас к нему не пущу, пока он не пройдет полное обследование. Что хотите делайте. Имейте в виду: минимальное напряжение, волнение, страх, могут его мгновенно убить. Сейчас ему труднее, чем когда он находился в коме.
— Я понял. Сколько времени займет обследование?
— Дня два минимум; возможно, больше. Мы с Алексеем Николаевичем в контакте, так что я позвоню, когда будет информация.
— Зинаида Иосифовна, прошу вас, никому ни слова, что парень в себя пришел. Понимаете? Ни родителям, ни друзьям, никому. Кто-то очень боится, что Эдуард заговорит, и, если гады узнают, что он очнулся, ну…
— Не продолжайте, я поняла. С меня хватило.
— Ну хорошо. Если у вас всё, мы с капитаном пройдем, осмотрим место происшествия, — Токарев сделал несколько быстрых шагов по коридору, вдруг резко развернулся и подошел к заведующей. — Извините, если что не так. Все на нервах. Спасибо вам.
Молодой сержант в теплой куртке с коротким автоматом на груди охранял сразу два помещения. Старую, разрушенную, и новую, освобожденную от двух жильцов, палаты Эдуарда Свекольникова.
Разбитую часть окна кто-то кое-как завесил старым байковым одеялом, которое нисколько не препятствовало доступу холодного воздуха с улицы, но защищало от снега. За прошедшие с момента происшествия полтора часа палата полностью выстудилась. Токарев зажег свет и ужаснулся.
Усыпанный острыми и кривыми, как турецкие ятаганы, осколками пол, лужи, грязь, везде натоптано, рассыпанные по углам мандарины, какие-то пакеты и бутылки. Кровати, капельниц и аппаратуры не было. Токарев наклонился и поднял открыточную иконку.
— Холодно-то как, — он присел возле пулевого отверстия в стене. — ПМ? Оружие и гильзы где?
— У меня. Три гильзы 9 мм, стандартные, пистолет Иж-71-100 с самодельным глушителем, в магазине шесть патронов, один в патроннике. Всего семь. Две пули, по-видимому, улетели в окно, одна сидит здесь. То есть оружие было полностью заряжено. Еще очки нашел чьи-то. Возможно, стрелок потерял или от предыдущего больного остались.
— Какого еще больного? — автоматически переспросил Токарев.
— Пока неясно. Первое, что приходит в голову, — тут в свое время скончался кто-то, дал дуба, а очки его упали за тумбочку и сохранились там до лучших времен.
— Всё?
— Не совсем. Еще нож есть раскладной, окровавленный. Как я понял, этим ножом Роман Сергеевич отбивался и ранил нашего стрелка.
— Понятно, — следователь усмехнулся, отодвинул одеяло, закрывающее окно, на секунду выглянул наружу и сразу задвинул одеяло на место. — «Темная ночь, только пули свистят по степи». Сиганул в окошко с третьего этажа — и привет. Надо в сугробе поискать, может быть, он там и остался, или валенки его, или шапка.