– Она умерла, так что какая теперь разница.
Теперь он расхаживал взад и вперед по палубе у меня за спиной. Я пытался хоть как-то его отвлечь – показывал на мчащихся вслед за кораблем дельфинов, на разбухшие от дождя тучи на горизонте, – но он слушал равнодушно, вполуха. Позже я застал его за тренировкой: он, хмурясь, отрабатывал удары мечом.
Каждый вечер мы приставали к новому берегу – наши корабли не были приспособлены к долгим переходам, к многодневному пребыванию в воде. Мы никого не видели, кроме наших соотечественников, фтиян, да аргивян Диомеда. Наш флот разделился, чтобы одному острову не пришлось давать пристанище целому войску. Я был уверен, что нас неспроста объединили с воинами аргосского царя. Неужели они думали, что мы сбежим? Я старательно избегал Диомеда, да и он, похоже, охотно оставлял нас в покое.
Все острова казались мне одинаковыми – высокие выбеленные утесы, галечные берега, царапавшие днища наших кораблей меловыми пальцами. Деревца здесь росли чахлые, подле олив и кипарисов пробивалась мелкая поросль кустов. Но Ахилл почти ничего не замечал. Он сидел, склонившись над доспехами, и начищал их до тех пор, пока они не вспыхивали будто пламя.
На седьмой день мы бросили якоря на Лемносе, напротив узкого устья Геллеспонта. В отличие от большинства наших островов Лемнос был низиной: сплошь болота да заросшие кувшинками стоячие пруды. Мы вышли к лежавшему неподалеку от стоянки озерцу, присели на берегу. На воде копошились жуки, в водорослях то и дело мелькали выпученные глаза. Мы были всего в двух днях от Трои.
– Как это было – когда ты убил того мальчика?
Я поднял голову. На его лицо падала тень, глаз не было видно за волосами.
– Как? – переспросил я.
Он кивнул, не сводя глаз с воды, словно хотел заглянуть на самое дно.
– Как все выглядело?
– Так сразу и не расскажешь. – Он застал меня врасплох. Я закрыл глаза, пытаясь вновь все увидеть. – Кровь полилась сразу, это я помню. Даже не верилось, что ее так много. У него череп раскололся, и виднелись мозги. – Даже теперь я боролся с подкатывавшей к горлу тошнотой. – Помню этот звук, когда он ударился головой о камень.
– Он дергался? Как животные дергаются?
– Я не всматривался, убежал.
Он помолчал, затем заговорил:
– Отец как-то раз сказал мне, что надо о них думать как о животных. О тех, кого убиваешь.
Я открыл было рот, но так ничего и не сказал. Он все так же неотрывно наблюдал за водой.
– Мне кажется, я так не смогу, – сказал он. Без обиняков, как всегда.
Слова Одиссея теснились во мне, камнем лежали на языке. И хорошо, хотелось сказать мне. Но что я вообще понимал? Не мне ведь предстояло заплатить войной за бессмертие. И я смолчал.