А Слава стоял в горнице и смотрел на уходящих вдаль Яшку и Катерину. Он видел, как за околицей парень обнял агрономшу за талию, наклонился и что-то сказал, Катерина оглянулась. Славе вдруг показалось, что она увидела его, и он торопливо отошел от окна. Он снова закурил, потом решительно отбросил сигарету, быстро надел белую водолазку, модные туфли, отглаженные брюки и выбежал из избы. И бабка Вивея, оказавшаяся вблизи Кельсиной избы, видела, как инженер лихо перепрыгнул плетень и помчался к лесу.
Слава спустился в глубокий овраг, густо заросший малинником, мелкими елками и крапивой. Руки опалило сразу же, несколько острых игл пронзило спину, но Слава, прищурив глаза, упрямо продвигался вперед, и ему казалось, что преодолевает он не крапивник, а что-то большее. Выбравшись из оврага, он оглянулся. Внизу, примятые и сломанные, лежали стебли крапивы и малинника. Это был его прямой, как стрела, след. Слава повернулся, чтобы идти дальше, но глянул вперед и остановился. Перед ним в вечернем своем великолепии стоял тихий еловый бор. Кругом, куда ни глянь, лежал иссиня-белый мох, и было поразительно видеть, как на белом полотнище, будто высыпанная с маху из корзины, рдела набухающая брусника. Под низкими кустами вереска путалась в мшистой паутине толокнянка. Хрустко ломая мох, Слава двинулся по лесу. Шел он долго. Лес кончился, и потянулся непроходимый ольшаник. Под ногами захлюпала вода. Пахнуло сыростью и болотом. Слава думал, что заблудился, но, пройдя еще несколько шагов, он очутился на твердой неезженой дороге. Оглянулся и увидел идущих по дороге Катерину и Яшку. Агрономша смеялась. Яшка был серьезен.
— Откуда вы? — спросила Катерина.
— «Из лесу, вестимо…» — ответил Слава.
— Идемте с нами.
— Куда?
— В клуб.
— Не помешаю? — спросил Слава.
Катерина снова засмеялась. У нее ярко блестели глаза.
— Идемте, идемте, — повторила она, беря инженера под руку. — Ты что, Яша?
— Закурить надо, — вытаскивая папиросы, хмуро ответил парень.
— Может, сигареты? — предложил Слава.
— Ничего… Нормальный ход, — неясно сказал Яшка. Он приостановился, чиркая спичкой и закуривая, и, глядя на медленно уходящих инженера и Катерину, подумал: «Ну погоди! Я тебе рога обломаю. Будешь знать, как на чужих баб заглядываться».
Ровно в двенадцать движок за речкой заглох и музыка в клубе прекратилась. Зажгли керосиновые лампы. Гармонист, шофер Федя, поставил на колени гармонь и сыпанул для пробы.
По деревне идетё
Играетё и поетё!
— Эх ты! Ух ты! — внезапно изменившимся горловым голосом прокричал Федя.