Улыбаюсь ему ответно так ядовито, как только могу, и он невольно подбирается.
– Можно, – говорю совсем негромко, – тихо и безболезненно, без громких заявлений.
– А можно… – и улыбочка у меня становится Санькина, медоедовская, – громко и со скандалом. Меня, собственно, любой вариант устроит. Да-да, любезнейший Александр Павлович, любой!
– В случае тихом и безболезненном мы просто уедем из России в Африку, и я смогу наконец заняться своими делами без лишних проволочек. В другом же… ах, Александр Павлович, какая это будет реклама! Чудесная, просто чудесная! Разумеется, планы мои в таком случае несколько подзатянутся, зато какой будет старт!
– Внимание… – перекидываю ноги, – на юного гения…
… и улыбочку ему.
– … всего мира обеспечено. А сколько внимания достанется вам и вашему департаменту, Александр Павлович!
– Вы, я вижу, космополит, – совсем другим тоном произносит коллежский советник, и снова эти иконописные глаза, удивительно необычные на одутловатом лице, – человек без Родины и Веры.
– Действительно – дурак, – внезапно говорит Иосиф Филиппович и цитирует:
– Бездарных несколько семей
[47]Путем богатства и поклонов
Владеют родиной моей.
Стоят превыше всех законов,
Стеной стоят вокруг царя,
Как мопсы жадные и злые,
И простодушно говоря:
«Ведь только мы и есть Россия!»
– Государство, – заявляю сухо, вставая со стула и помогая встать Иосифу Филипповичу, – ещё не есть Родина, и ни вы, ни любой из представителей Дома Романовых, не являетесь её олицетворением. Вы…
… меня несёт, но чудовищным усилием воли я заставляю себя замолчать. Некоторое время мы меряемся взглядами, и сколько в нас ненависти!
– Враждебные действия, затягивание дела или провокации я буду рассматривать как объявление войны, – голос мой звучит лязганьем затвора.
– Да ты… – сановник встаёт, и Боже… как я его ненавижу!
– Я сказал… – склоняю голову набок, – а вы услышали. Честь имею!
– Пироги! – надрывалась голосистая торговка, распаренной тряпишной куклой сидя на корчагах, – С вареньем, с иичком, с картохой, с мясом!
– С мявом, – пошутил проходящий мимо выползший не ко времени старый нищий, часто моргая слезящимися глазами на поднимающееся меж домов солнце.
– А хоть бы и с им! – подбоченилася торговка, оглядываясь на загомонивших товарок в поисках поддержки, – Зато ить свежие!
– И то! – согласился тот, останавливаясь, и от нищего начала расползаться в стороны удушливое облако запаха немытого тела, застарелой сцанины и рвоты, – Так говоришь, свежие?
– Куда как посвежее тебя, козёл душно́й, – замахала торгашка перед носом, привстав с корчаг, оттопыривая рыхлый зад, обтянутый засаленными и пропаренными юбками, – так с мявом? Тьфу ты… с мясом?