– Но давайте позвоним доктору Станчфилду, просто на всякий случай, – предложила Одиль.
Доктор дважды измерил давление Элеонор и сказал, что она должна пройти обследование. То же самое он говорил и маме.
– Но все будет в порядке? – спросила я.
– У вашей приемной матери высокое давление, а это не слишком полезно для нее и малыша.
Пока Джо и Элеонор дремали, Одиль старалась отвлечь меня от тревог, обучая словарю bébé: колыбелька – couffin; пеленки – couches. Однако поскольку Элеонор оставалась в постели, я не уделяла всему этому никакого внимания.
– А как сказать «высокое кровяное давление»? – спросила я.
– La tension.
Tension. Напряженность. Это слово говорило обо всем.
– Пойдем прогуляемся? – предложила Одиль.
Она твердо верила в пользу свежего воздуха. Когда мы шли по Мейн-стрит, вокруг нас носился безжалостный северный ветер. Мы шагали мимо церкви, мимо карликовых сосен, до самого кладбища. Как и другие леди, Одиль любила приходить сюда. Но не я. Вид вырезанной на граните надписи «Бренда Якобсен, любимая жена и мать» вызывал у меня острую боль. Мама ушла от нас больше двух лет назад. На ее надгробной плите лежали хризантемы, как и на могилах сына и мужа Одиль. Я понимала, что мне следует склонить голову и молиться, но я смотрела на Одиль. Да, ее голова склонилась, но на лице не было никакого выражения. До меня дошло наконец, что она тоскует по своей семье, Баку и Марку, но еще и по родителям, и по брату-близнецу. И мне отчаянно хотелось узнать, что с ними случилось.
Париж, август 1940 года
– Наверное, мне не стоило вызывать тебя домой, – сказал папа́, – но я предположил, что тебе захочется узнать как можно скорее…
– Месье? – поторопила его Битси.
– Реми жив, – сказал папа́.
Я резко выдохнула.
– Где он? – спросила Битси. – Он возвращается домой?
– Он попал в плен, – ответил папа́.
– В плен? – повторила Битси.
– Он в месте, которое они называют Шталаг, – сообщил папа́. – Лагерь для военнопленных.
Маман всхлипнула, и я обняла ее.
– Он жив, – тихо произнесла я.
– И мы знаем, где он, – добавил папа́. – Постарайся найти в этом утешение.
Он был прав. Бедняжка Битси не получала писем от своего брата уже несколько месяцев.
– Хотелось бы узнать что-нибудь и о Жюльене, – обратился к ней папа́, и в его голосе прозвучала нежность.
Битси закусила губу, я видела, что она изо всех сил сдерживает слезы.
Папа́ достал из кармана куртки открытку. Я вырвала ее у него из руки и прочитала бледные буквы: «Je suis prisoner» – «Я в плену». Ниже были две строчки:
1. Я абсолютно здоров.
2. Я ранен.