- Просыпайся!
И Заринка вскакивает с ложа в ту минуту, когда к ней врывается Свят.
А дальше - мороз. И кобыла, что несет ее со Святом по заснеженному Тракту. И девка чувствует страх друга, что слипается кругом нее медовым коконом. Темный, антрацитового колеру. Приторный. Сладкий, липкий. И пахнет так же...
Медуницей...
И Заринка понимает: Ворожебник нашел их.
Вокруг Свята все больше колышется не черное, ониксовое, облако дурного предчувствия, но другое - сизое, серебристое. Холодное, что сам лед. И Заринка разумеет: то ж ужас, что не сковывал еще душу друга.
И кобыла, что под ними, переливается все больше багрянцем с примесью зелени болотной. А вот пахнет от нее гнилостно, зловонно.
Щептуха смахивает мягкой ладонью горячие капли пота с натруженной шеи и шепчет у уха той слова диковинные. Подсказанные самими богами. Она обещает животине скорый покой. И сон, в котором та сможет отдохнуть, потому как в Туманном Лесу безбурно и тихо. Травы сочной вдоволь...
Силы кобылы на исходе. Как и ночь. И небо вдалеке раскрашивается алыми лентами. А животина спотыкается. Припадает на колено, теряя ритм. Ведет ухом острым, когда девка осторожно треплет ее по холке. И вновь встает. Слушает.
И Заринка, помня шепот небожителя, склоняется к самой шее кобылы, чтобы снова шептать...
Слова наговора рождаются сами собой. А раньше-то она и не верила в такое. Да только животина взаправду выравнивает ход. Дышит размеренней. Ускоряется. Косит глазом испуганным на всадников, а внутри - мольба. Чтоб отпустили они ее, покоя дали. И Заринка обещает кобыле покой, вот только еще бы самую малость...
А огни Огнеграда остаются позади, сменяясь дымом мелкой деревушки. Их со Святом не впускают на порог - боятся. Меняют хлеб на алтын, молока дают напиться. И снова в путь.
Только теперь кобыла другая.
Та, что вела их из Огнеграда, скоро сдохнет - Заринка ощущает это. И ей стыдно что перед животиной, что перед людьми, выменявшими уставшее животное на другое.
А Заринка снова пригибается к острому уху. И шепчет, шепчет, шепчет.
Это уже потом, когда сил не остается, она падает в кольцо рук, что смыкаются перед нею.
И просыпается уже на свежем сене рядом со Святом.
Изба, к которой вел тонкий след зарининых эманаций, стояла у самой околицы места - невысокая, крепко сбитая. Из бревен крупных, сосновых. С крышей, мхом бурым поросшей. А вот поставлена она давно - бревна уж перестали сочиться соком хвойным, став бурыми, словно бы их оставили с корой.
Двор подле избы был ухоженным, пусть и в зиму. Дорожка неширокая вела к самой двери, и, видно, расчищалась она от снега с завидным постоянством. Кругом подворья - забор к небу тянется ровными колышками, на которых висят жбаны глиняные.