Аплодисменты замерли, и я начала рапсодию. Это была любимая пьеса Пьетро, но я ничего не боялась. В ней всегда открывался мне целый мир красок и радостей. Как и он, при ее исполнении я испытывала целую гамму самых разнообразных чувств. Он однажды рассказал, что в одной части рапсодии представляет себя сидящим в зубоврачебном кресле и ему дергают зуб. Тогда его сравнение вызывало у нас обоих смех. “Это — боль, — прокричал он затем, — пронзительная боль… а потом такая же пронзительная радость”.
И я сейчас страдала и радовалась, и ничего, кроме музыки, для меня не существовало. Закончив, я точно знала, что никогда еще не играла лучше.
Я встала, аплодисменты были оглушительными.
Около меня стоял Нэйпир. Он сказал:
— Отец хочет поговорить с вами.
Я последовала за ним к креслу сэра Вильяма. В глазах старика стояли слезы.
— У меня нет слов, миссис Верлен, — сказал он. — Это превосходно. Сверх всяких ожиданий.
— Благодарю вас. Благодарю.
— Думаю, мы не будем часто просить вас повторить. Сегодняшний вечер напомнил мне…
Он замолк, и я сказала:
— Понимаю.
— Гости, наверное, захотят вас поздравить.
— Я бы хотела сейчас уйти в свою комнату.
— О да, вы ведь устали. Мы понимаем.
Нэйпир смотрел на меня, и в глазах его я ничего не могла прочесть.
— Триумф, — прошептал он.
— Спасибо.
— Надеюсь, вы оценили выбор пьес.
— Они великолепны.
Он наклонил голову, улыбаясь, и тут ко мне начали подходить люди с поздравлениями и выражением признательности. Я никак не могла ускользнуть. Мелькнула мисс Стейси — со светло-лиловыми бантиками в волосах — взволнованная и радостная, как будто она и в самом деле прощалась с привидениями, которые, по ее представлению, должны были навестить нас сегодня вечером. Заметила я и миссис Линкрофт, отправлявшую девочек спать. А тем временем сыпались комплименты, комплименты… Некоторые вспоминали моего мужа. Мало кому довелось слушать его игру, но имя было известно каждому.
Прошло немало времени, прежде чем я смогла уйти.
В своей комнате я не удержалась и посмотрела в зеркало. Румянец играл на щеках, глаза сияли, волосы казались темнее, а кожа светилась, как цветок магнолии, на фоне бордового бархата.
— Мне удалось это, — прошептала я. — Пьетро, мне удалось.
— Да, в деревенском доме, перед неразбирающейся публикой. Что они понимают в Музыке?
— Они любят ее!
— Пф-ф-ф! Им и Эсси Элджин нравилась. Для них и она хороша. Гимнастика, моя дорогая Caro, гимнастика.
Я уже ничего не хотела, только бы быть с Пьетро, пусть даже ссориться с ним, что угодно, только бы он был здесь.
Щеки горели, я чувствовала, что задыхаюсь в комнате, и порывисто выбежала, бросившись вниз по задней лестнице в сад.