— Женя, может быть, мы поговорим завтра? Уже поздно…
— Нет, пусть он соизволит сказать, где его носило! С кем был и по какому случаю…
— Алеша, скажи, что произошло?
— Шалопай! Я уже не знаю — вполне возможно, что этот тихоня давно прикладывается к бутылке! — Евгений Константинович сел на низенькую спинку деревянной кровати. — Не знаю. Ни за что не поручусь…
Лицо Алексея взялось багровыми пятнами. Он поднял на отца сузившиеся загнанные глаза и раздельно произнес:
— Да. Я давно страдаю тайными пороками. И алкоголизмом, и чем хотите. Играю в карты, бываю в притонах. И вообще меня, наверно, скоро посадят…
— Как ты смеешь так отвечать отцу с матерью? — загремел Евгений Константинович и растерянно обернулся — Ты слышишь?
— Алик! — Ирина Анатольевна приподнялась на подушке. — Ради бога…
Алексей снова уставился в пол и упрямо забормотал:
— А еще я курю анашу и ворую у людей деньги… я все… все делаю…
Евгений Константинович открыл было рот, собираясь накричать, но вдруг отрезвел.
Что-то жалкое, цыплячье было в ссутулившейся фигуре сына, в его худом лице, сжатых сухих губах и тонкой шее с голубоватой жилкой, пульсирующей за ухом.
Таким он был с детства. Родился семи месяцев — крохотный, сморщенный, с красной безволосой головой и прозрачными ноготками, к которым страшно было прикасаться, так они были малы.
Из роддома пришли пешком. Ирина, развернув намокшего младенца, расплакалась. Ларионов, как умел, утешал ее, но не допытывался, почему она плачет. У всех — дети как дети, а у нее — недоношенный кукленок, усыпанный темными, воспалившимися оспинами пиодермии, густо замазанными зеленкой.
А она хотела уже сейчас гордиться этим маленьким сгустком собственной плоти, потому что давно стала матерью, с тех самых пор, как ее ни с того ни с сего начало подташнивать и потянуло к соленому. Она носила его в себе, прислушивалась к его толчкам, с замирающим сердцем нащупывала на раздувшемся животе его настырную круглую пятку, приняла от него боль и страдание.
А отцу только предстояло стать отцом, помочь ей выходить, поставить на ноги беспомощное, пока еще чужое существо. И он не обманул ее ожиданий. Стирал желтые пеленки, когда она кормила малыша грудью, копался в толстых потрепанных томах Платена, выискивая старые рецепты, столярничал в тещином подвале, как умел, мастерил кроватку с балясником, которая перешла потом по наследству к Таньке.
Они вдвоем купали ребенка в настое череды, носили гулять, завернув в настеганное Ириной теплое одеяльце, бегали по врачам, пока Алексей не сделался совсем исправным мальчуганом с браслетками на толстых ножонках…