Удивительно ли, что многокамерная тюрьма с ее системой регулярной записи событий, принудительным трудом, с ее инстанциями надзора и оценки и специалистами по нормальности, которые принимают и множат функции судьи, стала современным инструментом наказания? Удивительно ли, что тюрьмы похожи на заводы, школы, казармы и больницы, которые похожи на тюрьмы? [Foucault, 1977, p. 227–228; Фуко, 1999, c. 334].
Нет, это не удивительно. Ибо, если мы зайдем в разоблачении человеческих институтов достаточно далеко, то всегда найдем скрытое ядро власти, которое вызывает гнев Фуко и очаровывает его. Вопрос только в том, раскрывает ли это разоблачение правду о своем предмете или, наоборот, это новая и изощренная форма лжи. Мы должны спросить себя: не изобретает ли в действительности тот, кто наблюдает «в самом сердце города-карцера, коварной мягкости, неявных колкостей, мелких хитростей, рассчитанных методов, техник, наконец, “наук”, позволяющих создать дисциплинарного индивида» [Ibid., p. 308; Там же, c. 455], то, на наблюдение чего претендует?
Но разоблачить этого наблюдателя не так-то просто. То, что его труды обнаруживают мифоманию и даже паранойю, я думаю, очевидно. Но то, что они содержат пропаганду и систематически фальсифицируют описываемые явления, установить гораздо сложнее. Писатель, который бойко заявляет, что «буржуазия в целом не интересуется преступниками, их наказанием и их реадаптацией, которые с экономической точки зрения не имеют большого интереса» [Foucault, 1980, p. 102; Фуко, 2005, с. 52]; «буржуазия прекрасно понимает, что нового законодательства или новой конституции совершенно недостаточно для того, чтобы обеспечить ее гегемонию» [Foucault, 1980, p. 156; Фуко, 2002с, с. 234]; «это были люди “опасные”, которых надо было помещать отдельно (в тюрьму, в общий госпиталь, на каторгу, в колонии), чтобы они не могли послужить передовым отрядом движения народного сопротивления» [Foucault, 1980, p. 15], явно больше озабочен риторическим эффектом, чем исторической точностью.
Тем не менее я считаю, что было бы ошибкой отвергать Фуко на основании таких заявлений. Как я уже утверждал, нам следует отделять анализ механизмов власти Фуко от поверхностного релятивизма, который очень упрощает теоретизирование. Паранойя – не более чем локализованный релятивизм, специфическое и целенаправленное выражение желания, чтобы реальность была подчинена мысли. А точнее, чтобы идентичность другого полностью зависела от чьей-либо субъективной реакции на него. Здесь важно не намерение обнаружить в человеческой мысли и действии лукавые лики притеснения, а, скорее, то, что, разоблачая их как формы власти, мы приближаемся к пониманию их природы. Как раз в этом я и сомневаюсь.