, p. 175; Фуко, 1998
a, с. 162]. И к концу книги читатель узнает, что секс в мире Плиния и Плутарха был не об удовольствии и еще меньше о власти и господстве, а о взаимозависимости и заботе о детях. Конечно, Фуко не выводит из этого никаких моральных уроков. Он занимает отстраненную позицию, как будто наслаждение оставалось все-таки
основным предметом сексуального поведения, а социальные структуры выступали запутанными лабиринтами, через которые людям приходилось пройти, чтобы наконец достичь его. Но в его манере письма заметны колебания, осмотрительность и отсутствие былой агрессии. И принимая всерьез положение женщин и детей, он подходит к осознанию истины, которая состоит в том, что не власть, а любовь правит миром.
То, что впечатляет в этих поздних работах, – это «нормализованный» Фуко. Его владение языком, увлечение древними текстами и историей, его яркое воображение и прекрасный стиль – все это было наконец использовано по делу, чтобы отдать дань уважения человеческому состоянию и перестать искать скрытые структуры за его внешними проявлениями. Этому способствовало то, что он писал о Древнем мире и разбирал произведения авторов, которые не могут быть так просто отвергнуты или разоблачены как «буржуазные». А также то, что Фуко к этому времени «был ограблен реальностью» и получал лечение в институте, над которым когда-то издевался за обычай сталкивать его обитателей с «истиной» их состояния.
Лишь когда Фуко столкнулся с «истиной» своего состояния, он наконец вырос. Вслед за Сартром он спустился в ад, где живет Другой. Но он осознал и свою инаковость и вернулся в реальный мир с готовностью принять его. И читая эти поздние работы, я постоянно возвращался к мысли о том, что воинствующее левачество Фуко было не критикой действительности, а отказом признать: несмотря на все ее несовершенство, нормальность – это все, что у нас есть.
Глава 5
Скукота в Германии: докатиться до Хабермаса
После войны в тогдашней Западной Германии университет находился в кризисе, и вопрос о том, чему учить и как, был насущной проблемой всех серьезных ученых. Отчасти именно через университеты нацизм отравлял молодые умы, и было понятно, что ко всем, кто получал или сохранял академические посты в годы гитлеризма, следует относиться с подозрением. Иногда это было оправданно. Так, печально известный случай Мартина Хайдеггера заставляет нас помнить о том, что даже великий философ, когда пробьет его час, может связать судьбу с силами разрушения.
Свяжи Хайдеггер свое огромное эго с целями международного социализма, он был бы удостоен такого же обеления, что и Сартр, Мерло-Понти, Хобсбаум и другие апологеты ГУЛАГа