– Боги поразили тебя слепотой.
– Это ты пребываешь в иллюзиях. Бог ты мой… Диагноз, поставленный Якобсеном, все объясняет. Тебе и вправду стоило бы лечь в больницу. Тебе станет лучше. Нам всем станет лучше.
Я слышу, как хлопает дверь. Слышу тяжелые папины шаги на лестнице.
И часы: тиктиктик. Как будто время и само хочет сбежать.
И мама плачет, а потом, видимо, засыпает.
Маева засыпает в слезах. Слезы льются и льются. Даже во сне.
Там, во сне, слышится крик снаружи. Она бросается к лестнице. Она еще очень слаба, но материнское сердце заставляет ее бежать со всех ног. Она знает, когда нужна своей дочери. Этот зов не спутать ни с чем. Распахнув дверь, она выходит наружу. Снежная буря – в сентябре – врывается в дом, белый взвихренный демон.
Она видит, как Питер бежит сквозь метель с вилами в руке.
Лейда стоит босиком на нижней ступеньке крыльца и указывает на что-то посреди двора.
И вот странное зрелище: по свежему белому снегу ползет, извиваясь, большая черная змея. Маева бросается к дочери и хватает ее на руки. Питер бросает вилы. Они переворачиваются в полете, только это уже не вилы, а что-то другое: что-то острое и опасное, в потеках засохшей крови. Оружие бьет точно в цель, острый крюк перерубает змею надвое. На белый снег вываливаются красные внутренности.
Лейда рыдает.
Питер вытаскивает из земли вонзившийся клинок. Стряхивает налипшие кишки, поднимает убитую змею.
– Все хорошо, мой крольчонок. Я ее убил. Не надо плакать, – говорит он и протягивает ей змеиный труп.
Лейда хлюпает носом и шепчет, уткнувшись лицом в Маевину шею:
– Но этот змей был нашим другом. Да, мама?
Маева просыпается вся в слезах, потрясенная и растерянная. Она содрогается, осознав, во что превратились вилы, брошенные Питером.
Это был хакапик[61].
Утром мир просыпается без единого звука, птицы и те не поют. Не слышно даже тиканья часов. Небо в моем окне прячется за густым серым туманом. Я отворачиваюсь от окна и смотрю в стену; мне тоже хочется спрятаться. Позабыть обо всем, что случилось за последние несколько дней. И особенно врачебный осмотр, папину грусть, мамины слезы. Эту странную маску, спрятанную у меня в шкафу. Свернувшись калачиком, я лежу, накрывшись одеялом с головой, и притворяюсь, что сплю.
Слышу тяжелые, громкие папины шаги.
– Просыпайся, мой маленький kanin. Сегодня поедешь со мной.
Я шепчу из-под одеяла:
– Hvor, Far?[62]
– В город. Надевай свое самое красивое платье.
Я откидываю одеяло, издав тихий радостный возглас. Мы опять едем в Оркен? Так скоро после церкви?
Мама кричит из соседней комнаты: