Станция была — точно неприкаянный кочевой табор, но только люди в нем — чужие друг другу и дороги у всех — разные. Юрка никогда не думал, что на такой маленькой станции может собраться столько народу. По краям издолбленной площадки с остатками асфальта — перед перроном, под стенами развалин, возле длинного склада-сарая, наскоро, видать, сколоченного из толстого горбыля, и дальше — в затоптанном и мусорном садике, — повсюду сидели, лежали люди. Кто ел, кто спал, кто изнывал от принудительного безделья и сухого зноя. Худенькая девушка пеленала в кустах ребенка — своего ли, чужого? Он покряхтывал, как старичок, и ловил ртом воздух. Напротив девушки сидела тетка в черном, протянув босые, с потресканными подошвами, ноги. Ее облепили пятеро — мал мала меньше: двое хныкали беспрерывно, висли на плечах матери, что-то просили у нее, а она молча терпела их вымогания. За углом сарая четверо мрачных дядек сосредоточенно играли на здоровенном чемодане в карты.
Разрушенные немцами кирпичные постройки восстанавливать еще не начали, и станционные службы помещались пока в небольшом саманном бараке. К нему липла ворчливая очередь. Голова ее уткнулась в небольшое оконце. Касса была закрыта, но все чего-то ждали. Поглядел Юрка: ну где тут купить билеты? Не достанется им ничего. Будут они куковать на этой станции до новых веников. Но дед Мосей, обойдя очередь, бодро сказал:
— Чека́й минуту. — И скрылся за бараком.
Из очереди на Юрку смотрели с пренебрежением, и он отошел к развалинам: они не были совсем уж заброшенными, в них жили птицы — воробьи и рябенькие каменушки. Одна устроилась в оконном проеме, вертелась, приседала и все твердила: «Чек, чек… Чек, чек».
Пронзительно крикнул паровоз, тяжело запыхтел и, набирая ход, попятился от станции: будто не дождав кого-то, заторопился по своим делам.
Юрка стал поглядывать, когда же из-за барака появится дед Мосей. Но оттуда вышел матрос. Высокий, в тельняшке, черных брюках и в бескозырке. В одной руке он нес гармошку, другой — вел мальчика. Юрка присмотрелся… Нет, это не матрос вел мальчика, а мальчик — его: матрос был слепой.
— Иди сюда, батько, — слабым, привялым голосом сказал мальчик.
Ясно: маленький поводырь — сын слепого матроса. Куда же они идут? Приехали откуда, или наоборот — уезжают?
Они остановились.
— Где кинем якорь? — спросил матрос.
— Тут, — сказал мальчик. — Где всегда.
Под стеной горелого здания валялись кирпичи. Мальчик собрал их, сложил один на другой, — получилась каменная табуретка. Слепой потрогал ее, сел и, взяв на колени гармошку, задумался. Мальчик и себе принес два кирпича, сел рядом с отцом. Тот снял бескозырку, отдал сыну и полосатым рукавом тельняшки провел по щеке. Все лицо матроса — наверное, опаленное взрывом — покрывали шрамы, а там, где глаза были, залегла жуткая пустота. У Юрки пересохло во рту: вот так же в любое мгновение может ранить, искалечить на фронте и его отца.