– Да. Это очень похоже… И я помню его таким. Но Нину Львовну я как-то никогда не заставал по-домашнему. Когда бы я ни приходил к ним, она была одета так, словно через пять минут должна уезжать в театр или на концерт.
– Чаще всего действительно так и было.
Но вот что я помню: однажды я шла к ней домой на урок. Поднимаюсь. Звоню… Открывает Нина Львовна, и я – теряюсь. Она – другая. Она только что вымыла голову, и ее слегка вьющиеся волосы спадали по сторонам ее совершенно классического лица. «Боже, где я видела это? Этот овал и эти пряди?» Мы уже занимались, когда я вспомнила: «Ах да… Это же “Святая Инесса” Рибейры…»
И вновь я почувствовала, как далеко она от того мира, в котором живет, от грязноватой крутой лестницы, от коммунального коридора, пропитанного стойким запахом неустроенного быта и непрерывной всеобщей стряпни…
VI
Попав в класс Нины Львовны, я сейчас же почувствовала ту особую, искреннюю любовь, которой она одаривала многих из нас.
– Вот, посмотри: это открытка от нее. Ответ на мое письмо из Крыма. Шло лето 1952 года. Было время каникул.
«Моя милая Галюша, письмецо твое пришло во время моей поездки в Кисловодск, и, вернувшись, я поняла, что письмо мое уже не застанет тебя в Крыму. Я очень довольна нашим отдыхом, природой, которая нас окружает. Живем в большом селении, расположенном у подножья гор: когда мы приехали, на вершинах и в ущельях лежал снег. Ходим гулять, но, конечно, за Св<ятославом> Теоф<иловичем> и за племянником[1] моим мне не угнаться. С радостью думаю о наших занятиях: только бы вы были все здоровы. Беспокоит меня Наташа[2]: она так и не была у Веры Яковлевны[3]. 25-го буду в Москве. Целую, Н. Дорлиак».
VII
Прошли училищные годы. На диплом среди прочего я готовила арию Чио-Чио-Сан. В моей программе это была «крупная форма» и одна из первых значительных для меня работ.
В классе все шло хорошо. В обстановке простоты и доброжелательства, рядом с Ниной Львовной мне было легко и спокойно. Но на государственном экзамене я вдруг страшно разволновалась. Голос мой дрожал и не слушался. Пела я неудачно.
Нине Львовне не изменила выдержка, и ее отношение ко мне осталось прежним, но я видела, или, скорее, чувствовала, насколько она была разочарована. И это было ужасно, ужасно для меня!
Так закончила я училище. Четыре года занятий с ней прошли, но ничего определенного на мой счет она пока не говорила. Она словно ждала каких-то перемен во мне и молчала…
В консерваторию я поступила на вечернее отделение, по-прежнему совмещая пение с уже тяготившим меня институтом. И пошли консерваторские годы. Один и второй.