Она замолчала, всем видом показывая: это затея безнадежная.
— Так что же — ему слоняться по Европе без дела и без толка, пока не помрет от старости? — спросил Ивашка.
— И такое возможно. Я считаю: вы должны быть уверены, что господин Ордин-Нащокин, вернувшись в Россию, не станет там выполнять тайные задания своих иноземных хозяев. А если не уверены, пусть ночует в Париже под Новым мостом. Или пусть пробирается в Италию — там теплее.
— Так, может, нам просто вернуться домой, а этого подлеца, если вдруг появится в России, гнать в три шеи? — предположил Ивашка, который сильно скучал по Денизе и деткам.
— Если бы подлец не был сыном господина Ордина-Нащокина-старшего, которого мы все очень уважаем и который нужен вашему государю, не просто нужен, а необходим… — Анриэтта вздохнула. — Даже страшно подумать, какой будет его судьба, если сын не вернется. У него же в Москве множество врагов. Государь его любит, но государя могут переубедить…
Шумилов, не участвуя в разговоре, все же внимательно слушал.
Он не был чересчур обидчив — служа в московских приказах, на всех обидчивости не напасешься. Ему было разве что неприятно, что он совершил ошибку, а на эту ошибку указала женщина, вопреки народной мудрости «у бабы волос долог, да ум короток». И у него хватило силы духа задать Анриэтте вопрос:
— Так что же тут можно сделать?
— Можно отправить меня к польскому двору. Я ведь не зря приехала сюда тайно, при хозяйке, которая только и знает, что сплетничать о придворных. Я услышала то, на что рассчитывала, — знакомые имена…
Кроме имен Анриэтта узнала новость, которая вовремя не дошла до Москвы: сын казненного английского короля Карла, также Карл, вернул себе отцовский трон еще в июне, со всей возможной торжественностью. Для нее это много значило — она хорошо знала молодого короля, который был добрым приятелем ее покойного мужа; теперь, когда Карл на троне, он позаботится о том, чтобы его давние сподвижники и сподвижники его покойного отца вернули свое имущество, утраченное во время войны. Лорд Тревельян имел несколько поместий, владеть которыми должна его вдова; правда, имеются и дальние родственники, но их Анриэтта не боялась — при необходимости она умела постоять за себя. В Англию ей не хотелось — как в место, с которым связаны отвратительные воспоминания. Но рано или поздно пришлось бы. Тем более что не мешало бы встретиться и с мужем Денизы, если только он жив, чтобы оговорить ее имущественные права.
— В свите королевы много француженок и французов, которые могут меня узнать и засвидетельствовать, что я — младшая дочь графа де Верне, крестница английской королевы и по мужу — леди Тревельян. Кроме того, я знакома с Марией-Луизой, — продолжала Анриэтта. — Я была в Париже на ее формальной помолвке с покойным королем Владиславом. Нужно было быть очень жадным человеком, чтобы к ней посвататься. Короля Владислава Мазарини просто купил — приобрел польскую корону за семьсот тысяч экю, во столько оценил покойник место в своей постели. Там был довольно сложный договор, подробностей я не знаю, но только Владислав согласился жениться ради денег, а Мазарини уговорил его получать эти деньги по частям. Я тогда была слишком молода, чтобы в этом разобраться, и мне было любопытно совсем другое. Мария-Луиза меня полюбила, всегда звала в свои покои и при мне рассказывала дамам о своем любовнике Конде так, что мы все отлично могли представить. Но сейчас ей на помощь пришел возраст — она, говорят, стала образцом целомудрия. Хотелось бы мне остаться с ней наедине и убедиться, что это не так.