"Сукин сын!"
– Да, – подтвердил он вслух. – Вы меня правильно поняли, ваше преосвященство.
– Служить вам… – начал было прелат.
– Достаточно, – остановил его Хальдеберд, умевший быть и жестким, несмотря на "болезнь и общую слабость организма". – Что еще?
– Иберия, – напомнил Кардинал, совершенно не смутившийся от того, что его перебили.
– Что-то новое? – удивился Император.
– Пожалуй, нет. – Ратцингер не мог не упомянуть об Испании, но и говорить тут было не о чем. Все союзы оставались в силе, и никто пока не был заинтересован в том, чтобы нарушить Status Quo. А значит, все остается неизменным до нового подсчета сил.
– Венеция, – сказал тогда кардинал, и Император, наконец, поднял взгляд от своих рук и посмотрел прямо на священника.
– Вот об этом давайте поговорим, – предложил Хальдеберд и шевельнул правой рукой, требуя еще вина.
Герцог Гвендал выступил из Савойи в начале апреля. Погода стояла прекрасная: было тепло, но не жарко, а заморозков не было вовсе, даже ночью. Дожди шли часто, но то – короткие веселые дожди, и по странной прихоти небес проливались они в основном ночью, когда армия вставала на отдых. Впрочем, Гвендал никуда не спешил и иногда позволял своим ратникам оставаться на месте по целому дню. Сам он рассматривал этот поход как легкую прогулку к морю, и, зная, что Тригериду из Зальцбурга идти дальше, а дороги в горах на севере хуже, чем здесь, на юге, ожидал первым добраться до горла мальчишки Кагена и закончить компанию еще до того, как подойдут семь тысяч Правой Руки Тьмы. Так он думал, и, бог – бог Гвендала – свидетель, у него были на то все основания.
Герцог Гвендал начинал свой путь простым наемником, а к императору пришел уже овеянным славой кондотьером. Это случилось восемнадцать лет назад, и все эти годы Гвендал верно служил Хальдеберду. Он служил императору, воюя под алыми знаменами, на которых красовалась железная корона Хокенов, золотые мечи Каргов и черный орел Мейстеров. Все это теперь принадлежало Хальдеберду, как и верность Гвендала, ставшего за годы службы, за пролитую кровь, за собственное мужество и жестокость, за стойкость в обороне и за неудержимость в наступлении графом и герцогом, разбогатевшего неимоверно и получившего невероятную власть. Власть идти по дорогам Северной Италии, ведя за собой девять тысяч отборных солдат: галлоглассов с шотландского нагорья и ландскнехтов из южной Германии и Савойи, баварских черных рейтаров, конных арбалетчиков и жандармов, кирасиров. Власть чувствовать себя владыкой сражений и неторопливо ехать шагом, а не мчаться, сломя голову, навстречу судьбе. Власть наслаждаться сладким воздухом весны, забыв о запахе крови и дерьма. Вот какую власть доверил своему герцогу стареющий император. И это тоже было частью "дивного замысла", ибо, будучи набожным человеком, Гвендал верил – не мог не верить – что все это результат божественного промысла. Ведь он еще не стар, решителен и силен, и в подчинении у него совсем немалая сила. Девятитысячное войско – это уже не кучка солдат, не наемная дружина, а инструмент высокой политики. Особенно если у других такого инструмента нет. А его нет ни у Дейдье, ни Тригерида. Ни у кого. И значит, ему, герцогу Гвендалу, некуда торопиться и незачем спешить.