Она намеренно, чтобы приободрить его, сделала упор на слове «домой».
— Тебе же еще целый час ждать.
— Ничего страшного. Я зайду в бар, выпью чего-нибудь горячего. Может, даже попробую что-нибудь съесть.
Как она старалась улыбаться! Такси остановилось, а они никак не решались выйти, проскочить сквозь завесу дождя, что отделяла их от зала ожидания.
— Оставайся, Франсуа.
Нет, с его стороны это была вовсе не трусость. Он и впрямь не чувствовал в себе сил выйти из машины, последовать за Кей в вокзальный лабиринт, следить за скачками стрелки монументальных часов, переживать минута за минутой, секунда за секундой их расставание, а потом пройти вместе с толпой, когда откроют выход на перрон, и увидеть поезд.
Кей наклонилась к нему, на шубке у нее дрожали капельки дождя. Но ее губы были горячими. За спиной шофера они несколько секунд сидели, прижавшись друг к другу, и вдруг он заметил свет в ее глазах и услышал, как она прошептала, точно во сне или в бреду:
— Вот сейчас у меня ощущение, что это вовсе не отъезд, а… приезд.
Она оторвалась от него. Открыла дверцу, дала знак негру, и тот подхватил ее чемодан. Комбу навсегда запомнятся эти три ее поспешных шага, миг нерешительности, штриховка дождя, дробь капель по тротуару.
Она обернулась, улыбающаяся, лицо залито бледностью. Сумочку она держала в руке. Всего один шаг, и ее проглотит широченная стеклянная дверь.
И тут она помахала рукой; она почти и не подняла ее и не протянула вперед, скорей, чуть-чуть пошевелила пальцами.
Он еще видел ее сквозь стекло, но уже неотчетливо. Уже быстрей и как бы освобожденно она шла за негром. Шофер повернулся к Комбу и спросил, куда ехать.
Ему ничего не оставалось, как дать свой адрес. Он даже ухитрился машинально набить трубку, потому что чувствовал во рту какой-то мутный привкус.
Она сказала:
«…приезд…»
И он смутно ощущал в этом обещание.
Но пока что еще не понимал.
«Дорогая Кей!
Энрико тебе уже рассказал, что произошло со мной. Как тебе уже, наверно, известно, Рональд вел себя великолепно, как джентльмен; он оставался таким, каким ты его знаешь, и даже не впал в приступ холодной ярости, обычной для него, и я вот все думаю, а что было бы, если бы это с ним случилось».
Комб думал, что это произойдет стремительно, но оказалось все не так. Было какое-то вялое ежедневное, ежечасное увязание.
Во всяком случае, первые дни жизнь его могла показаться как бы даже и разумной. В ту бесконечную ночь — сейчас она казалась короткой — он умоляюще спросил Кей:
— Ты позвонишь мне?
— Сюда?
Он поклялся, что немедленно поставит телефон. И в первое же утро помчался оформить установку, причем страшно боялся, что опоздал, что Кей уже пыталась звонить.