У края лощины стоит смоковница с кривыми перекрученными серыми ветвями, покрытыми зеленой листвой. Хинес Горгель приближается к ней с надеждой и – о радость! – замечает на ветке фигу – одну-единственную, подклеванную птицами, с лопнувшей кожурой, открывающей красноватое мясистое нутро. Он торопливо срывает плод, сдирает темную шкурку, жадно подносит ко рту, с наслаждением высасывает и глотает сладкую, теплую, перезрелую мякоть.
– Сукин ты сын, – вдруг раздается за спиной. – Это был мой, я оставил мне на потом-потом.
Горгель, вздрогнув от неожиданности, оборачивается и в трех шагах от себя видит человека, который смотрит на него очень серьезно, – смуглого, с проседью в усах, в широких шароварах горохового цвета, в боевой сбруе, в обмотках и запыленных альпаргатах. Поблескивает на солнце лезвие длинного штыка. Даже без фески с капральской нашивкой Горгель узнает давешнего мавра-регулара.
– Ах, чтоб тебя! Селиман!
Тот смотрит пристально – и насупленное лицо его постепенно разглаживается.
– А-а, это ты солдат оттуда сверху?
– Я.
Мавр прячет штык в ножны:
– Велик Аллах… Удача твоя больше моей.
Повернувшись, он направляется к неглубокой яме, к стенке которой прислонен его маузер, а на шомполе подвешена фляга. Усаживается там, а Горгель, подумав минутку, пристраивается на корточках рядом.
– Ты без ружья твоего, – замечает мавр.
– Выронил.
– Нехорошо это. – Он с гордостью похлопывает по прикладу своей винтовки. – Начальники вздуют тебя за такое.
– Да пошли бы они, твои начальники…
Мавр молча разглядывает глубокую царапину у него на руке. И не произносит ни слова, когда Горгель потирает ноющее плечо.
– Я не видел, как ты убежал, – наконец произносит тот. – Успел смыться до прихода красных?
– Да, я ушел, когда красные мрази приходили… Слава Аллаху… А ты?
– Нас взяли в плен – всех, кто там остался. Но удалось удрать.
– А не знаешь, что там сирджант?
– Знаю. Его расстреляли.
Мавр прищелкивает языком:
– Жалко, да? Сирджант был настоящий воин… Умелый. Понимал, что как.
– И его хлопнули, и майора, и двоих ваших, кого сцапали.
Селиман вновь хмурится:
– Ты серьезно или шутишь меня?
– Какие шутки?
– Коммунисты – шайтаново отродье.
– Мало сказать.
– Красный Сталин – зболочь. Тварь распоследняя.
– И это верно.
– Потому я успел отвалить… Я – умный. Я знаю, что они делают с маврами.
Горгель жадными глазами смотрит на флягу, свисающую с шомпола.
– Там есть еще вода?
– Немножка. Там, на дороге, был убитый и фляга была. Я иду, вижу. И взял. А еды – никакой, совсем никакой… Только фляга и… – он показывает на смоковницу, – четыре фиги там. Три я ел, одну оставлял на потом, которую ты ел, когда приходил…