Увидев входящих офицеров, а следом за ними двух солдат с автоматами, все обедавшие испуганно вскочили. Детишки бросились к матери, а мужчина встал, как бы загораживая их, насупился и, поглядывая на незваных гостей исподлобья, угрюмо молчал.
Борис вышел вперед и на своем, ставшем уже привычном жаргоне, спросил, верно ли, что Ганс Штубер (фамилию ему сказали в первом доме) – старший рабочий этого поместья и распоряжается сейчас всеми работами.
Немец ответил ему на исковерканном, но все-таки понятном русском языке, что это правда.
Мы не будем здесь приводить того, иногда прямо-таки до смешного коверкания русских слов немцем, а передадим их содержание так, как его поняли Борис и Захаров.
Узнав от немца, что он действительно принял на себя обязанности старшего, так как хозяин еще два месяца тому назад уехал в Берлин и более не возвращался, а оставленный им управляющий, как только «русские взбунтовались», ускакал верхом неизвестно куда.
Когда начальник госпиталя со своим заместителем уже находились во второй комнате домика и сидели на вежливо предложенных хозяевами стульях, они изумленно спросили:
– Какого бунта? Каких русских? Немец ответил:
– Вы еще не осматривали поместье? Там за конюшней находится большой барак со сплошными нарами. В нем жили русские, женщины и подростки, которых пригнали сюда из России, а наш хозяин выкупил их себе для работы. Хозяйство у него большое. Всех рабочих мужчин взяли в армию. Вот он и набрал русских. Он и управляющий обращались с русскими ребятами, шестнадцатилетними парнями и девушками, как с рабочим скотом. Работать заставляли по 12–16 часов, а есть давали похлебку из брюквы и по маленькому кусочку хлеба.
У нас тоже очень маленькие нормы, но все же жить можно, а этих несчастных людей держали на голодном пайке. Кое-кто из наших помогал им, приносил что-нибудь из еды (картошку, хлеб или кусочек мяса) на работу и подкармливал их, но это строго наказывалось. Уличенный в таком преступлении вместе со всей семьей лишался своего пайка на неделю, на две и даже на месяц. Немудрено поэтому, что как только мимо фольварка проехали последние машины с солдатами, а следом за ними появились и русские танки, и имевшееся в распоряжении помещика 6 солдат охраны убежали, русские почувствовали себя свободными и, вооружавшись кто чем мог, – вилами, топорами, лопатами, принялись громить барскую усадьбу. Управляющий сбежал, мы тоже перепугались, ведь у нас в фольварке находилось всего пять мужчин, таких же калек, как и я, остальные женщины и дети, а русских рабочих было больше 100 человек.