— Привет-привет вам! Приходите все, кому не лень! Эта песенка така-а-я милая, и мы снова запустим ее для вас!
Песня и в самом деле началась снова, и ведущий радиошоу стал невпопад подпевать. Завьер закатил глаза. Он ненавидел радио именно из-за таких вот дураков. Ведущего звали Джонс-как-то-так, но сам он называл себя Папик-Женолюб. Папиками называли мужчин, которые считали, что девушки созданы доставлять им удовольствие, и этот ведущий был громогласный, хамоватый и беззастенчиво обрывал звонящих в студию. Особенно женщин. Папик-Женолюб любил называть их истеричными дурами и не сомневался, что с его стороны очень умно к ним так обращаться.
А его поклонники частенько звонили в студию с просьбами об интервью.
Завьер раздраженно цыкнул зубом и стал смотреть на голубую воду. В этой части Баттизьена море волновалось. Люди целыми семьями бродили по пристани и махали руками, призывая проплывавшие мимо каноэ причалить и взять их на борт; шумно вспарывая веслами воду, лодки потом направлялись в порты на Дукуйайе и дальше вдоль побережья Баттизьена, и пассажиры набивались в них как сельди в бочку. Кто-то воздевал руки к небу и жаловался на тесноту. Кто-то, отчаявшись, бросался в воду и плыл по своим делам, сложив по старинке пожитки на голове. Лодочники, извиняясь, разводили руками.
Он мог стоять тут часами, дожидаясь места в лодке-маршрутке. Возможно, и ему придется плыть. Для этого он чувствовал себя достаточно сильным. Тело сегодня было не бодрым, но крепким. Правда, водрузи он сумку на голову, его записная книжка могла промокнуть. И мотылек.
Из радиоприемника неслась песня, и Папик-Женолюб милостиво молчал.
…спасибо за акулий хвост,
что акула нам дает…
Он оглядел пристань. Что-то пошло не так на Попишо, покуда он лежал в гамаке и горевал, как мальчишка. Люди казались грубее. Он вспомнил любопытные лица зевак на рынке, взбудораженных гладкокожей бесцеремонной женщиной и ее вопросами. Надо бы на всех вроде нее наслать чары, чтобы они сложились, словно складные стулья, — только так на них найдется управа. Он и не знал, насколько жестоки его соплеменники. Или, может быть, бесчувственны. Скорые на зычные выводы, торопливо сующие нос в чужие дела. Но радоваться несчастьям других — это совсем не в их натуре. Возможно, смехотворный обход во исполнение каприза Интиасара и будет иметь какую-то пользу. Он сможет снова услышать и увидеть архипелаг. Жители Баттизьена и некоторых кварталов Лукиа-тауна, безусловно, знали его в лицо, но в большинстве мест с ним мало кто был знаком, или не узнавали, пока он не представлялся. Он усмехнулся. Легенды о том, будто он был трехметрового роста, тоже нередко помогали ему сохранить инкогнито.