Площадь (Чхе Ин Хун) - страница 3

Место встречи с роком назовем Площадью. Об этом месте толкуют разное.

Наши старые власти, удобно развалясь в кресле исконно азиатских традиций и устоев, позволяли доходить до нас лишь слухам о западной свободе. Однако они не допускали и мысли о том, чтобы впустить эту свободу в свой дом. В тех условиях тема свободы, несмотря на всю свою заманчивость, оставалась недоступной.

Сегодня писать о свободе стало возможным. Славный Апрель[1] не только заложил фундамент Новой Республики, но и предоставил достойное место в этом подлунном мире и нам, пишущей братии.


10 ноября 1960 года, на рассвете

Площадь

Океан тяжело дышал и шумно ворочался, размалывая огромные пласты аквамариновой пастели.

Индийское судно «Тагор», зафрахтованное для перевозки освобожденных военнопленных в одну из нейтральных стран, натужно дрожа огромным корпусом водоизмещением в три тысячи тонн, скользило по волнам, разрезая липкие и густые испарения Восточно-Китайского моря. Выкрашенное в белый цвет судно казалось новеньким, только что сошедшим со стапелей верфи.

Пассажир по имени Ли Менджюн, спустившись по трапу на правую палубу, направился на корму и там, прислонившись к перилам, попытался прикурить сигарету. Но каждый раз, когда он чиркал зажигалкой, ветер порывисто гасил пламя. Присев на корточки и прикрыв лицо правой рукой, Ли Менджюн с завидным упорством продолжал орудовать зажигалкой. В этот миг он интуитивно почувствовал на себе взгляд чьих-то недобрых глаз. Ему стало жутко. Его постоянно преследовало неясное тревожное предчувствие. Как будто кто-то из-за угла тайком подглядывал за ним, и каждый раз, когда он резко поворачивался, пытаясь рассмотреть это неведомое существо, оно поспешно исчезало.

В этот раз глаза смотрели из-за дверей, ведущих в кают-компанию. Это были глаза без лица. Они словно пытались напомнить ему что-то очень важное, чего он не имел права забывать, но, по-видимому, забыл. Конечно, это была временная забывчивость, поскольку нельзя постоянно думать только о чем-то одном. В подсознании Менджюн помнил все до мельчайших подробностей. И все же чувство вины гложет его и не дает покоя. Да еще эти неотступно следящие глаза.

Его размышления прервал проходивший мимо матрос, державший в руке канатную бухту. Остановившись перед Менджюном, он два раза ткнул ему в грудь вынутой изо рта трубкой и у казал в сторону капитанской каюты. Менджюн кивнул, что понял, бросил за борт недокуренную сигарету и отправился к капитану.

Капитан «Тагора» чуть наклонившись сидел у себя в каюте и пил чай. Увидев вошедшего, он указал подбородком на стоявшую рядом еще одну чашку. Его квадратное и смуглое лицо, в котором угадывались типичные черты представителя индоиранской крови, было скрыто густыми бакенбардами и напоминало грубо отесанный чурбак. Чай, которым потчевал капитан, был действительно великолепен: ароматный, с чуть заметной горчинкой. Верх совершенства по сравнению с той бурдой, которой поили пленных в концлагере. Менджюн некоторое время смотрел на капитана, а затем перевел взгляд на иллюминатор полевому борту капитанской каюты. За исключением, может быть, мачты, это было едва ли не лучшее место на судне для наблюдения за безбрежным водным простором. Перед глазами веером раскрывалась чудная панорама океана в жарких трепетных бликах. Менджюн взглянул в правый иллюминатор и увидел двух чаек, которые, чуть забирая вправо, летели за кораблем. Они казались белыми мазками на полотне с морским пейзажем. Целый день они следовали за судном, то обгоняя его, то отставая, то присаживаясь на мачту для короткого отдыха.