Слышу грохот. Подрываюсь с кровати, несусь на кухню, замираю в дверях. Аня яростно швыряет посуду в раковину, с ожесточением начинает надраивать жесткой мочалкой кухонную поверхность.
— Меня не было несколько дней, а на кухне бардак! Неужели так сложно было помыть после попойки посуду?
— Ань…
— Пока я там корчилась от боли, он тут пил!
— Ань…
— Неужели так сложно помыть три тарелки, сковородку, рюмки и вилки? Что сложного в том, чтобы намылить мочалку и вымыть посуду и протереть столешницу?
Я подхожу к ней впритык, перехватываю руку, разворачиваю к себе. Смотрит на меня раненной ланью, брови сведены, губы дрожат. Притягиваю к себе, она дергается, вырывается, я сильнее сжимаю в своих объятиях. Начинает бить кулаками меня по плечам, мотает головой. Видно еще слишком слаба, чтобы вести долгую борьбу. Удары становятся слабее, плечи вздрагивают, утыкается лицом мне в грудь. Я все еще прижимаю к себе, одно рукой начинаю гладит по голове, щекой прижимаясь к макушке.
— Почему? — надрывно всхлипывает, сжимает на груди рубашку. — Мой мальчик… Почему? — кусает за плечо, пытаясь заглушить рыдания. Я морщусь, но терплю. Терплю ее укусы, ее желание расцарапать меня всего. Понимаю, что таким способом, какой доступен в данный момент, она выкрикивает свою внутреннюю боль. Я чувствую эту боль каждой своей клеточкой. Она не моя, но ее невозможно не прочувствовать. Она в каждом всхлипе, в каждом вздохе, в каждой дрожи и стоне. Чужая боль становится моей. У меня самого сжимается сердце и начинает тянуть, покалывать.
— Я с тобой, моя девочка. Я всегда буду с тобой, — бестолково шепчу ей слова, приходящие на ум.
Аня затихает. Вроде не плачет, но все еще прерывисто дышит. Отпускать страшно. Заглядываю ей в лицо, стоит с закрытыми глазами, щеки мокрые, как и ресницы.
— Давай я тебя сейчас уложу, сделаю малиновый чай, — все еще обнимаю за плечи, веду в спальню. Она не согласилась, но и не запротестовала. Она просто подчинилась моему предложению. Так же безропотно легла на кровать, перевернулась на бок, подогнув коленки к животу. Накрыв ее пледом, возвращаюсь на кухню. Мне тоже нужна передышка, перезагрузка. В этой ситуации нерушимой скалой выпала честь быть мне, когда самому херово на душе.
Чай Аня пьет маленькими глоточками, потом накрывается пледом с головой, прячется от меня. Несколько минут я стою, кручу в руках пустую чашку. Тяжело вздохнув, оставляю ее одну. Ей тоже надо все переварить в себе, как и мне.