Я никого не слышу и не слушаю. Все, что мне говорят, проходит мимо меня. Не сразу понимаю, когда мне задают вопрос и ждут ответа. Мне хочется, чтобы меня оставили в покое, не трогали, не пытались вытащить из этой пучины тьмы.
— Ань, — Никита осторожно трогает меня за плечо, заставляю себя открыть глаза. Почему так ярко? Почему солнце светит, когда на душе так пасмурно?
Его глаза с беспокойством меня рассматривают. Чувствую, Никите мое состояние не нравится и не знает, как ко мне подойти. Я бы с радостью подсказала ему способ мне помочь, боюсь, что он все равно бессилен. Он не волшебник, у него нет машины времени. Он просто человек, который меня любит, волнуется, которому самому тяжело.
— Я ухожу, через полчаса придет мать, — садится рядом со мной, берет мою руку сжимает. Киваю. От меня все время ждут какой-то реакции. Я знаю, куда он уходит. Он не скрывает от меня, но мне не разрешает идти с ним. Запретил. Даже прикрикнул, когда я вновь закатила бессловесную истерику.
— Никит… — выворачиваю руку, сама хватаю его за руку, тяну на себя, заглядывая в глаза. — Позволь…
— Нет, Аня. Не стоит. Ты сама себе хуже сделаешь, если пойдешь. Поверь, милая, остаться тебе дома — самый лучший выход.
— Это неправильно, — делаю очередную попытку надавать на жалость, но Никита не поддается. Тогда меня накрывает неудержимая злость. Откидываю его руку в сторону.
— Ненавижу! — шиплю сквозь зубы, сверкая глазами. — Ненавижу! — хватаю рядом маленькую подушечку и кидаю в него. Он уворачивается, не вскакивает на ноги, в ответ не орет.
Он не понимает. Не хочется понять, насколько мне важно сейчас поехать с ним. Мне важен этот день. Где-то под пластом горя и отчаянья во мне бьется маленькая надежда, что все это ошибка. Дурной сон. Что ничего на самом деле трагичного не случилось. Мы сейчас поедем в роддом и заберем сына. Он у меня по-прежнему без имени. Это неважно, важно то, что я его сейчас не держу на руках, не прижимаю к груди. Меня обманывают. Я чувствую, что меня обводят вокруг пальца.
— Ты мне врешь. Все вы мне врете.
— Аня, прекрати.
— Мой сын жив. Я это чувствую, — отворачиваюсь от жалостливого взгляда Никиты, подгибаю коленки к животу, обнимаю подушку. Да, я верю, что мой мальчик жив. Сообщение Бориса Романовича с грустными нотками в голосе так и не уложилось в моей голове и в душе.
— Я ухожу, мать придет через полчаса, — Никита встает, я оглядываюсь через плечо. Он подходит к комоду, берет наручные часы, застегивает их на запястье. Сердце сжимает, рвется вместе с ним, прикусываю губу.
Я лежу неподвижно, как только раздается хлопок двери, заставляю себя встать с кровати. Медленно дохожу до окна, смотрю сквозь тюль на выходящего их подъезда Никиту. Возле его машины уже стоит машина Саши и Вани. Верные друзья сразу же отложили свои дела в сторону. Пришли поддержать. Обхватываю себя руками. Мне некому звонить и жаловаться, проклинать судьбу и вопрошать у Бога за что мне такое испытание.