— А скоро меня выпишут? А то я тут от неподвижной жизни совсем растолстею.
— Я думаю, в самом ближайшем будущем.
Оксана во время этой сцены зажимала рот рукой, удерживая смех. Анна Кузьминична грозно хмурила брови, а я — смотрела на Алю. Если бы я была художником и получила заказ на изображение Ревности, то лучшей модели не могла бы пожелать. Ее лицо, минуту назад поразившее нас красотой и безмятежностью, сейчас исказила лютая ненависть. Она ненавидела Лилю и не стыдилась своих чувств. Напротив, перехватив мой взгляд, властно потребовала:
— Не пускай ее больше сюда. Она — плохая.
Я рассердилась и ответила с тягучей издевкой:
— Я не решаю, кого сюда пускать, а кого — нет. Я только отпираю двери.
Алино лицо перекосилось, как у девочки, собирающейся горько заплакать в ответ на мамино замечание. Виктор тотчас отвернулся от Лили и взял Алю за локоть:
— Алечка, поезжай домой, прими лекарство, я приду вечером.
— Правда? — спросила она сквозь подступающие слезы.
— Конечно. И большое спасибо за цветы. Они прекрасны.
— Тебе понравились? — Алино лицо снова осветилось улыбкой. — Только, — она показала на меня, — ей не давай, она все время притворяется.
Виктор кивнул, соглашаясь, и усадил Алю в такси. Хлопнула дверца, заурчал мотор… Виктор повернул обратно к больнице.
— Прошу прощения за неприятные минуты, — остановился он возле меня, — эта девушка очень больна.
— Вам незачем извиняться, — процедила я сквозь зубы, — вполне нормальная сумасшедшая.
Лиля заржала, а на лицо Виктора словно набежала тень. Но я уже не смотрела на него. Взяла кисточку и начала тыкать ею в бордюр. А зачем он демонстрирует мне свою заботу о другой женщине?
Тотчас после Алиного визита Анна Кузьминична загнала Лилю обратно в больницу. Та не протестовала — красить крыльцо ей уже порядком надоело, а тут столько новостей. Ушла и Оксана — подключать электроды к детским головам. «Электрический ток в вакууме», — мрачно пошутила я ей вслед. Настроение у меня испортилось. Я неприкрыто ревновала Виктора к Але. Как смеет он разговаривать с кем-то, кроме меня? Конечно, я понимала всю нелепость подобных притязаний, но боль в сердце от этого понимания не становилась меньше. А кстати, чем ревность не повод для убийства? И такого убийцу я совершенно не хотела разоблачать. Решение, которое я приняла во время побелки деревьев, нельзя было назвать моральным, но оно соответствовало месту — дворику у входа в психиатрическую больницу.
Казалось, после такого решения моя жизнь должна была кардинально измениться. Но все осталось по-прежнему: темный коридор, запахи хлорки из туалета и борща из кухни, суета в игровой и ворчание Анны Кузьминичны. Мальчишки норовили ускользнуть из-под надзора и заехать друг другу в ухо, Лиля пререкалась с кем-то на втором этаже… Никто и не заметил, как я переступила черту, разделяющую добро и зло.