Анджелу мне не видно… Жаль, наверное. Мне не хватает штрихов. Хочу, чтобы картина «Глубокий абсолютнейший капец» врезалась в мою память целиком. До самой последней детали. Зачем? Ну, на вечную память и все такое прочее…
Эдуард Александрович все с тем же неподвижным лицом вытягивает из моих ладоней документы. Выбирает из них те несколько листов, где конкретно мой перевод — последние абзацы аж от руки написаны.
— Это черновик, — мой отважный писк затыкается на подлете одним только резким и коротким движением подбородка. От этого движения хочется прикусить кончик языка до крови, потому что… Ну вот просто потому.
Не надо лезть к своему палачу, пока он подтягивает ремни на своей гильотине. Как-нибудь в житейских мелочах он разберется сам.
— Что за пометки? — тихо спрашивает Козырь, и я не то чтобы слышу в этом тоне обещание помилования, но… Палач задумчиво стоит и смотрит на блестящую, новенькую гильотину. Будто размышляя, стоит ли пачкать сие совершенное орудие казни кровью каких-то идиотов.
— Я отмечала участки некорректного перевода того переводчика, что составлял ответы, — вот почему я не черепаха, а? Я бы и руки в плечи втянула, и голову. Хоть как-то бы спряталась от этого обжигающего взгляда, который, даже касаясь тебя мимоходом, умудряется содрать с тебя кожу.
Господи, нафига мне вообще сдались эти пометки? Что я вообще о себе возомнила, со своей-то второй степенью и никакой лингвистикой?
За моей спиной приоткрывается дверь — это закончился обеденный перерыв, вернулись девочки, но они так и застряют на пороге при виде великого и ужасного генерального директора, почтившего своим присутствием наш скромный отдел.
Эдуард Александрович же все еще смотрит на лист, испещренный желтым маркером так, будто мои пометки режут ему глаза. Смотрит в оригинал, снова на мой лист с пометками, снова в оригинал… А потом все так же молча, с еще более напряженным лицом, снова собирает листы в одну стопку.
— Анджела, личное дело Шевченко ко мне на стол в течении получаса. Ник — с тебя его характеристика. Самая честная, насколько это возможно.
Мир вздрагивает, приходит в движение, еще ничего толком не осознав.
Шевченко? И кто такой Шевченко?
— Я поняла, Эдуард Александрович, — тоненько и как-то растерянно откликается Анджела Леонидовна. Я не удерживаюсь, все-таки бросаю на неё взгляд, и вижу на лице подруги Кристины непонимание и… Разочарование?
Может, оно мне мерещится? Я, в конце концов, уже предвзятое лицо.
Но хорошо так мерещится, крепко…
Эдуард Александрович же повернулся к Николаю и продолжает выдачу своих указаний.