Вокруг вдруг сделалось так безнадёжно темно, что у неё от ужаса подкосились ноги. Сверху над ней что-то оглушающе рыкнуло, будто от замка откололся ученический корпус. Бачек изумлённо сказал,
— Бес мне в драку… Ты чего это? — а потом дёрнул её за руку и, подтолкнув ладонью под зад, рявкнул:
— Беги!
Сбежать ей и самой очень хотелось, и не только с замкового двора, а из академии, а ещё лучше и вовсе из Ратицы. Поэтому она не раздумывая помчалась туда, куда её развернул Бачек, лишь бы подальше от этих двоих. Один из которых был голый и в её нижней юбке, а другому она рассказывала про своё …утеплённое нижнее бельё.
Она успела услышать чьё-то,
— Твою мать! Твою мать!
— Выруби их! Быстрее!
Прежде чем, за ней со скрипом захлопнулась тяжёлая дверь женского крыла.
Часть 23
* * *
Павен негодовал.
Творящееся в замке грозило сорвать всю операцию. А у заслуженного советника его императорского величества и почётного ректора Ратицкой Академии Магии Павена Белецовича Вельского не было ни единой зацепки, кто все эти бесчинства устроил, кроме пропавшего-таки Левека.
Павен раздосадовано захлопнул окно, которое резко открыл, в надежде развеять заблуждение Сешеня о том, что его хвалёный контур упал, но, увы, Моравицкий, прилипший сейчас к косяку его двери, оказался прав. Контур едва держался, и пробить его можно было буквально единственным пальцем.
Вельский сцепил руки за спиной, и, придав физиономии сосредоточенно-почтительный вид, коротко взглянул на портрет над собственным креслом.
Портрет августейшего, весьма правдивый, кстати, достался Павену вместе с кабинетом. И всякое возвращение ректора на рабочее место встречал пристальный императорский взгляд. От этого у Павена временами дёргался глаз и прочие, не столь приметные части тела.
Надо бы ещё заказать лекарям их убойного настоя, мельком подумал Вельский, может, хоть нервы покрепче будут. От вчерашней коричневой жижи он проспал за столом целых четыре часа, о чём красноречиво свидетельствовало яркое пятно стойких чернил, теперь украшавшее его мужественную скулу.
Павен решительно вдохнул и, наконец, спросил:
— Кто доложит императору?
Говорить с Марием о чрезвычайных событиях, произошедших в замке, до колотья в печени не хотелось. Во всяком случае, до тех пор, пока он, Павен, сам во всём не разберётся.
А выяснить, что из случившегося требует внимания в первую очередь, следовало немедленно. По должности и чести ему следовало бы сделать это ещё вчера утром…
И он даже мог бы оправдаться перед Марием, что вчера ещё ничего не знал, потому что ему не доложили. Но ведь именно обо всём этом и шла речь в тех треклятых записках, которым он серьёзного значения не придал! А врать императору Павен был не намерен. Но и умолчать о происшествиях тоже хотелось очень.