Укусил чуток упругую ягодицу, коварно ухмыльнувшись вскрику и дрожи. Вобрал ее аромат до рези в легких и задержал выдох, наслаждаясь тем, что в голове зашумело, как от наркотического дыма. Потерся мордой небритой, уделывая себя в ее влагу, и снова оскалился довольной хищной зверюгой, услышав протяжный стон. Вот так, Лиска моя, я еще и не начал, а ты и протекла вся для меня и поплыла, походу, совсем. Да и меня поперло от твоего вкуса, и реакции уже не тормознуть, пока оргазм твой не словлю. Вылизывал, терся, зубами прихватывал, выцеловывал, тиская нещадно ее ерзающую задницу обеими лапами. Хотел понежнее, запряг неторопливо, но только она застонала, потекла мне на язык водопадом — и сорвало резьбу на хер. Погнал мою девочку к финалу на скорость, потому что у самого бедра, поясницу и промежность сводить стало от бешеной нужды двигаться, рваться в нее за своим наслаждением.
— Анто-о-о-он! — протянула жалобно моя рыжая, замирая, напрягаясь всем телом в одном миге от взрыва, и я резко встал и прижал свой гудящий ствол между мокрыми мягкими губами ее естества, ловя хотя бы так финальные сокращения.
Смотрел не отрываясь, как ее трясет, как вцепилась тонкими пальцами за края стола, и вторил ее каждому стону и всхлипу, гоняя текущую смазкой головку по горячей мокрой мягкости и помирая просто от необходимости всего лишь самую малость сменить угол и вогнать себя в тесноту ее тела. Как близко-близко и просто п*здец как далеко, недостаточно. Дернулся всем телом, прошипев “ох бляяя!”, ощутив пальцы Лиски, что неумело, но абсолютно уверенно поймала меня на очередном скольжении-толчке, сунув руку между своих же ног, и надавила на головку, направляя в себя. Мне только двинуть бедрами — и все, я в ней.
— Лись, зараза! — просипел я подыхающей от астмы змеюкой. — Я же сказал, что нельзя сегодня тебе!
Хотя это, скорее уж, мне нельзя. Крышняк-то рвет по-лютому, если сунусь в нее — усвистит башня в момент, сдерживаться и притормаживать не смогу, обольщаться не буду. Сделаю снова больно — и псу под хвост все мои старания вбить ей на подкорку себя исключительно как дарителя удовольствия.
— Мне решать! — и не подумала она убрать руку, и я сам сдал назад, отступая.
— Обломайся, мелкая. Не тогда, когда это касается твоего здоровья, балбеска. Думаешь я смогу кончить, если буду знать, что тебе больно?
Бля, горжусь собой, расту прямо в собственных глазах, первый раз жизни не пойдя на поводу у дурного агрегата. Ага, горжусь и прямо ненавижу это.
Рыжая упрямость поднялась со стола, опершись на заметно подрагивающие руки, и развернулась ко мне.