Я непроизвольно выдыхаю. Все оказалось гораздо проще, чем я успела себе надумать. Но это не дает ответы на мои главные вопросы.
– Игорь, можешь одолжить мне телефон? – спрашиваю я. – Мой разбился.
Гордеев протягивает свою трубку, и я поспешно ищу в интернете номер Никитиного офиса. Он уже должен был что-то разузнать. Номер оказывается простым до невозможности, еще раз напоминая этой простотой, насколько сильно мы привыкли полагаться на смартфоны, что не можем запомнить даже элементарного.
– Света, это… – начинаю я, но девушка секретарь меня перебивает.
– Валерия Сергеевна? Никита Витальевич не мог вам дозвониться, просил соединить сразу, если вы вдруг объявитесь.
– Хорошо, – я не успеваю ее поблагодарить, потому что в следующую секунду динамик уже передает мне взволнованный голос Никиты.
– Лера? Хорошо, что ты позвонила.
– Ты что-то нашел? – сразу перехожу к делу я.
– Мне нужно знать, где ты взяла именно эти даты рождения и смерти?
– На Крестовском кладбище есть такая могила, – смотрю на Игоря, и он перехватывает мой взгляд.
– Да, я так и подумал, что оттуда, – хмыкает Ник, радуясь своей проницательности. – Вряд ли бы ты бродила по другим кладбищам.
– Никит, ты молодец, – закатываю я глаза. – Скажи, что нашел.
– На Крестовском кладбище нет захоронения Волкова Максима Николаевича.
– То есть, как нет? – с каждой новостью мне все сложнее понимать, что происходит. – Я своими глазами видела это имя и эти даты на надгробье.
– А вот так. Такого ребенка там никогда не хоронили. И я понятия не имею, что ты видела. Но, – Никита задумался. – Если ты мне скажешь точное место захоронения, я, возможно, смогу нарыть что-то еще.
– Да, хорошо, – киваю я. – Перезвоню тебе в ближайшее время.
– А на счет второго…
– Пока, Никит.
Я кладу трубку, пока Игорь не услышал, что я просила пробить и его.
– На кладбище? – спрашивает Гордеев, поворачивая ключ в замке зажигания.
– Игорь, ты уверен, что ты…
– Я в порядке, Лер.
Машина срывается с места, оставляя позади злополучный дом. Я смотрю на руки Игоря и непроизвольно сравниваю их с другими руками, которыми я позволяла себе любоваться совсем недавно. Ладони Гордеева шире, пальцы чуть более узловатые, на коже больше шрамов правильной и неправильной формы. Думаю, часть из них он вполне мог оставить собственноручно.
– Ты чего так смотришь? – он отвлекает меня от раздумий.
– Думаю, как непроста стала моя жизнь, – почти честно отвечаю я.
– У тебя проблемы с принятием, если ты считаешь, что непростой она стала только сейчас, – хмыкает Гордеев, и я, вместо того, чтобы огрызнуться, усмехаюсь в ответ.