– Давай, пошли.
Я говорю:
– Ты утекай.
Прошли мы за дворами, и он пошёл, отошёл немного от меня, дак там говорят:
– Хозяин, воротись, а то стрелять буду.
Дак он все равно идёт вперёд. А я махаю: утекай! А тот опять:
– Воротись, а то убивать буду.
И он вернулся. Вернулись мы в хату, а наш дом, ясли те, стояли напротив улицы, и было видно, что по улице люди идут толпой. Гонят уже, гонят сюда, к нам. Идут толпой – и малые, и большие, и всякие. Нам уже тут деваться некуда. А наш дом ещё не занимали. Сестру мою, двадцать третьего года, забрали готовить для них есть, в другой дом. Мы говорим:
– Нет уже спасенья, давай утекать!
Он в окно, дал в раму и мне говорит:
– Я буду пацана нести, а ты – за мной.
И только прыгать, а я его так схватила:
– Куда ж ты, кругом посты.
Он мне:
– Давай все равно утекать. Нехай лучше в затылок.
Я говорю:
– Давай оторвём потолок.
Мы стали на печку, эти доски взорвали, он залез на потолок, я подала дитя и сама вспрыгнула туда, на тот чердак. А мать наша ходит по хате, дак я говорю:
– Мамочка, давайте сюда.
Дак она говорит:
– Я не полезу.
И тут уже подходят к дому. Понимаете, поздно разговаривать. Я раз пять повторила. Мы эту дырку закрыли и остались на чердаке. Муж говорит:
– Разве тут спасенье? Спасенья нет. Давай утекать.
Я говорю:
– Нема куда утекать.
– Живыми гореть? Или найдут – издеваться будут.
Дак я говорю:
– Ну что ж, утекай, живи хоть один.
Дак он:
– Я буду утекать, знать буду, что ты тут погибла, приду похороню.
Мы с ним попрощались. Он назад в эту дырку, в окно побежал. Бежал минут пять, тихо было, сразу одиночные были выстрелы, а потом автомат. Я думаю: всё кончилось, не выпустили. А малого я не дала, он остался со мной. Когда убили всю старую деревню, был перерыв, пока подогнали из новой. Потом подогнали снова этих людей, и снова строчили там эти автоматчики. А я глядела, нагоняла страх на пацана: поднесла его к этой щели и говорю:
– Если ты крикнешь – видишь, как людей убивают, баба наша пошла, тётя наша пошла – и тебя убьют!
Ему третий год был. И он не крикнул.
Перебили и новый посёлок. Потом несли какую-то флягу. Не знаю, что в ней было, но факт тот, что этот сарай облили какой-то жидкостью и запалили сарай. И снова вернулись в эти ясли. У соседа мандолина была, и поиграли, и выпивали. Я на чердаке была, а они внизу танцевали, пристукивали. Потом вышел один из них и сказал:
– Запрягай!
И поехали на Заглинное. Не все поехали. И в этот самый день, это шестнадцатого февраля, убили Заглинное. А эти переночевали и по порядку стали жечь деревню, забирать скот и всё, что им хотелось. И подошли к яслям. Я думала: утеку ночью. Днем была оттепель, а ночью мороз. И часовые эти как ходят, дак под ногами у них снег хрустит, и слышно. Если б одна я – поползла б, а дитя, думаю, разбужу, оно закричит. Потом подошли они к этим яслям. А ясли были крыты дощечкой. Они жгли деревню – подойдут и выстрелят зажигательной пулей. А эта дощечка не загорелась. А у нас лежал в коридоре лён, и они в этот лён выстрелили. Дым пошёл, и через эту дырку такая дымовая завеса, что я вижу: гореть буду живая. Дак я через дырку – назад в хату, в окно, и когда я удирала в окно, у пацана уже горело пальто.