В лесу я искала людских следов. Я считала, что никто не остался в живых, что всех убили. Я и плакала, я и звала. Мне казалось, что никого уже нема на земле, что все убитые. Сколько я ходила, я и сама не знаю…»
Так убивали, убили одну из полесских деревень – Копацевичи Солигорского района Минской области.
И так помнит о том Ганна Михайловна Грицевич.
Когда в Минске судили бывших карателей, которые в составе эсэсовского батальона Дирлевангера убивали, жгли людей в белорусских деревнях, один из этих нелюдей вспоминал, как это у него было «первый раз».
«…В деревне немцы и наши были построены в две шеренги. Как я помню, впереди стояли немцы, а за ними – мы. Офицер через переводчика (фамилию я не помню) приказал, чтобы мы выполняли все распоряжения немецких солдат, а кто не выполнит, тот будет расстрелян. Каждый немец предложил тому, кто стоял позади, идти вместе с ним к хате. У каждой хаты остановились по два человека, немец и наш, тогда офицер подал команду зайти в дома. Я вместе с немцем зашёл в пятый или шестой дом, а всего в этой деревне было двадцать пять или тридцать дворов. В хату я вошёл первым и увидел за столом старика и старуху, годов им было по семьдесят. А рядом с ними сидел парень лет пятнадцати. Немец мне указал: «стреляй» – рукой на тех, что сидели у стола, показал. Я из своей винтовки сделал три выстрела, в каждого по разу выстрелил. Стрелял я в упор, они упали на пол.
После меня по ним дал автоматную очередь немец и сказал: «Капут».
«Конец, всё!» – он об убитых сказал, тот фашист. Но как бы и о своём подручном тоже. Потому что и его это был конец. На одного человека стало меньше, на одного карателя-фашиста – больше.
Копацевичи – это была большая деревня.
В сегодняшних Копацевичах – сегодняшняя жизнь.
Только случается, как напоминание – привезут откуда-то бывшего полицая, покажут людям:
– Узнаёте?
И к нашему «газику» в некоторых деревнях подходили, подбегали: «Где они?», «Кто?», «Говорили, снова полицаев привезли».
Прятался он – кто ушёл от партизанской пули, от гнева народа, – аж двадцать пять или тридцать лет. На людях и в своей семье жил, но чем же было для него всё то, что других радует, что для других – счастье: хорошие дети, жена?.. Они ведь не знают!.. Добрый труд, достаток, даже имя, может, и неплохое среди тех, с кем трудится: старается ж перед теми, кто завтра вдруг узнает.
Как жжёт всё это – ужасом!.. Услышат все знакомые и дети его, что он – каратель, убийца детей и женщин…
«…Мы с матерью пошли в эту обору, в этот сарай.
Правда, груда лежит людей, ну, что там, или это люди, или какие мешки – я уже не разбиралась, что там такое лежит.