– Мне всё равно, что ты скажешь, – опять говорит жёстко. – Я буду тварью, уродом. Но ты летишь со мной в Дубай. Вылет через двадцать минут. Приготовься к взлёту, малышка. Полёт будет долгим.
* * *
Ева
Стоит ли говорить, что все мои слова «Я не хочу в Дубай» были проигнорированы? Именно поэтому сейчас Амир несёт меня на руках к небольшому самолёту, а я пытаюсь его вразумить и отговорить от его глупой затеи.
– Ты не понимаешь, мне нельзя с тобой лететь, – обречённо выговариваю.
– Почему? – Амир не обращает на меня никакого внимания. Поднимается по трапу, а я смотрю ему за спину, прощаясь с родными землями.
И воспротивиться не могу. Себе же хуже сделаю.
– Я волнуюсь за ребёнка и хотела бы быть постоянно под контролем у своего врача, – протестую. – А в самолёте может что-нибудь произойти. Как и в Дубае. Я не могу довериться…
– Твой врач – дерьмо, – резюмирует так, что мой рот от удивления распахивается. – По поводу остального…
Саидов ставит меня на ноги. И я тут же отхожу от него на шаг назад. Наконец вдыхаю свежего воздуха, не пропитанного запахом его тела. Чувствую мнимую свободу, которой нет.
Оборачиваюсь и…
Обескураженно пялюсь на трёх людей. И один из них… Очень мне знаком. Эта та девушка из клиники.
– Это твой новый лечащий врач, – Амир равняется со мной и идёт к своему месту. – А это его помощники. Ты будешь под их наблюдением. У нас также имеется необходимая аппаратура в разных случаях опасности твоего здоровья. Если что-то произойдёт серьёзное – мы приземлимся в любом городе, где нас уже будут ожидать. Ты всё ещё боишься за ребёнка?
Он выгибает бровь и опускается в своё кресло.
Я только рот приоткрываю, недоумевая, почему он так заморочился.
– Можете идти, – взмахивает вальяжно рукой, замечая мою реакцию.
Один приказ, и мы остаёмся с Амиром наедине. И я не понимаю, что сказать. Нам лететь пять часов. И ради этого он всё это сделал? Хочет показаться хорошим? У него не выйдет.
– Я злопамятная, Амир, – говорю честно. – И если думаешь, что я прощу тебя только за то, что подарил мне малыша… Это не изменяет твоего скотского поступка.
Я опять начинаю вспыхивать злостью.
Сажусь напротив него в кресло и пристёгиваюсь, отворачиваясь к окну. Скрещиваю руки в защитном жесте и больше не обращаю на него внимания.
Взлетаем мы в тишине. Точнее, под разговоры Амира со стюардессой. А дальше – по телефону. Материт своих рабочих.
А я сижу, поджимаю пальцы ног. Хочу сказать, чтобы он убавил кондиционер или дал что-нибудь тёплое, но я молчу. Врубаю свою вредность на максимум. Не смотрю в его сторону, чувствуя на себе его взгляд.