— Две эпохи, — протянул Аллор. — Да, конечно… И все же… Честно говоря, так хотелось бы тебя послушать — ведь ты не разучился? — Тон вопроса был риторическим.
— С чего бы вдруг? Но не слишком ли много ты себе позволяешь, майа? Что я, менестрель, чтобы играть тебе? — высокомерно бросил Манвэ, выпрямившись в кресле.
— Не мне, нет, Ваше Величество, мое нахальство не безгранично, но был бы рад присутствовать. А Сады Лориэна не помогут тебе, — добавил майа вдруг, — как и мне, впрочем.
Манвэ слегка оторопел от такой наглости, а Аллор продолжал:
— Ты слишком горд и силен, чтобы кто-то со стороны мог подарить тебе покой.
— А ты?
— А у меня просто тяжелый случай, — усмехнулся нуменорец, выдержав пристальный взгляд Короля.
Затем закурил очередную пахитоску. Хотел угостить Манвэ, но передумал: от него не ускользнуло бессознательное движение Валы, следовательно, коль скоро тот все же решил свое пристрастие не обнаруживать, не стоит дергать лишний раз — можно нарваться. Хорошо нарваться. А у Короля своеобразное чувство юмора…
— Прости, Владыка, я, наверное, устал. — Аллор поднялся с кресла. — Поищу Эльди. Если соблаговолите посетить нас, будем рады.
Церемонно поклонившись, майа вышел из комнаты.
Манвэ словно не отреагировал на его уход. Он сидел, глядя в одну точку. Закурил, сделал пару затяжек и потушил окурок. Встал, чтобы вернуться в залу, и застыл посреди комнаты. Петь? Как же… Злые, ехидные тексты, возникавшие в голове, Королю явно не подобали — когда-то он напевал их Варде, но скоро перестал: радости в общении это явно не добавляло, нечего спутницу жизни нервировать. Впрочем, неуловимым образом часть этих песен все-таки расползалась по Валмару — тихо, шорохом, на грани слышимости.
Или все же… Манвэ направился в угол и снял с верхней полки этажерки лаковую шкатулку. Надавив на углубление в крышке, отчего та откинулась с жалобным шелестом, Вала извлек оттуда две половинки флейты. Инструмент неплохо сохранился за более чем шесть тысяч лет — о блаженный воздух неувядающих земель, балрог их побери! Хорошая вещь флейта — говорить ничего не надо. Соединив обе части, Манвэ поднес ее к губам, дохнул. Больной придушенный писк. Вала скривил губы: «Сулимэ!» Где уж играть. То есть, конечно, буде он вернется к музицированию, все будут хвалить — в крайнем случае, ничего не скажут… Ах, Владыка снизошел до благодарно-восторженных слушателей, умиленных монаршими кротостью и незаносчивостью. Это работало — в давние времена. Теперь-то и так бразды правления Блаженным Аманом в его, Манвэ, изящном кулаке. А петь, как когда-то… для себя, для Творца, братьев и сестер и — в особенности — для нее, загадочной, словно хранящей какую-то чуть грустную тайну в уголках искрящихся переливчатым светом глаз… Нет, никогда больше.