После кино зашли в Сокольнический парк, оказавшийся по пути, долго бродили по заснеженным аллеям.
— Расскажи о себе, Ваня, — негромко попросила Вероника и взяла Талызина под руку.
— Что?
— Все, — коротко пояснила она.
— Все не получится.
— Почему?
— Слишком много времени понадобится. Тебе надоест слушать, — попытался отшутиться Талызин.
— Ну, расскажи тогда хоть что-нибудь, — снова попросила Вероника, женским чутьем понявшая, что коснулась чего-то запретного, о чем Ивану говорить тяжело или неприятно. — Ты ведь все знаешь обо мне, а я о тебе — почти ничего.
Талызин рассказал о войне, перекорежившей всю его жизнь, о надоевшем одиночестве, о том, как трудно дается ему нынешнее, мирное бытие. Веронике хотелось расспросить его о родителях, но что-то удержало ее от этого вопроса.
— Теперь вот пробую жить, как говорится, начав с нуля. Не знаю, что из этого получится, — заключил Талызин свой рассказ.
— А есть у тебя друзья, Ваня? — спросила с участием Вероника.
— Видно, я стал трудно сходиться с людьми. А прежних друзей отняла война. Ты сейчас у меня самый близкий друг…
Несколько минут шли в молчании. Навстречу им промчалась по аллее весело галдящая стайка подростков на лыжах.
— А вообще-то, ты счастливее меня. У тебя есть Сережа. И мама.
— Счастливее… — задумчиво повторила Вероника. — Знаешь, муж так и не видел Сережу. Фотокарточку, правда, я послала на фронт, но не знаю, дошла ли. Успел ли он получить до того как… пропал. А на отца в сорок втором пришла похоронка, он был в ополчении…
x x x
Больше всех приходу Талызина радовался Сережа. Иван всегда приносил ему игрушки, возился с мальчиком, вечно они что-то мастерили.
— Дядь Вань, пошли строить крепость! — говорил Сережа, и они шли во двор, где возводили сложное строение из снега, льда и веток — предмет пристального внимания и зависти окрестных мальчишек, которые, впрочем, скоро подключились к работе.
Иван и Сережа наращивали башни, сооружали подъездные мосты, выкапывали вокруг крепости защитный ров. Или шли кататься на санках с уклона, который начинался прямо в конце их улицы. Или просто отправлялись на прогулку, а иной раз — по магазинам за покупками, по списку, который составляла Агриппина Захаровна.
— Чего ты ждешь? — как-то сказала она Веронике. — Ты же видишь, человек порядочный, положительный…
— Не пьет, не курит, — попыталась Вероника перевести разговор в шутку.
— Да, не пьет и не курит, если угодно! — повысила голос Агриппина Захаровна. — И он любит тебя, неужели ты слепая?
— Знаю, — тихо произнесла Вероника.
— Посмотри на себя, — продолжала мать. — Как ветка, высохла. Сколько можно ждать-то?