Хорош же ты, синх Элхадж, если поносишь давно почившего в объятиях Шейниры старика, который, между прочим, воспитал и тебя, и твоих братьев, и сестер! В конце концов, разве мог представить себе метхе Саон, что его воспитанник совершенно один доберется до Диких земель?
– Ну, хорошо, хорошо, – синх примирительно сложил руки на груди, меж сердец, – прости меня, метхе. Но что мне теперь делать? Где искать-то Храм?
Никто ему не ответил. Ни старый синх, ни Шейнира. Да оно и понятно: мертвых не волнуют дела живых, а богиня пребывает в заточении. И Элхадж решил просто идти на юг, хоть бы и пришлось пересечь все Дикие земли и дойти до легендарного озера-ямы, мертвого, полного кипящей воды. Ну а там, где лес закончится и начнется пустыня Черные пески, – там можно будет повернуть обратно и продолжить поиск.
…Он определил по солнцу направление и двинулся вперед. Лес оживал, наполнялся шорохами, птичьими голосами, шепотом листвы. Это показалось Элхаджу хорошим знаком; Дикие земли с радостью встречали того, кто принадлежал им по крови. Только одно тревожило синха – все тот же странный аромат, который не мог принадлежать этому зеленому, полному сил лесу. И чем дальше шел Элхадж, тем ощутимее становился запах, тем тревожнее становилось на обоих синховых сердцах, тем навязчивее становилась память.
«Ведь ты знаешь, что это, Элхадж, – шептали мутные, словно предрассветные сумерки, картины прошлого, – смахни прах с того, что уже когда-то было с тобой, и ты поймешь… вспомнишь… все это уже было».
Но когда? И где?
Вспомнился метхе Саон, его коричневое сморщенное лицо, красные подслеповатые глаза… Ему под конец было совсем тяжело читать, строки расплывались узорами, а боги-покровители на пергаменте, казалось, вот-вот пустятся в пляс.
«А при чем тут это?»
Элхаджу подумалось, что он близок к разгадке. Метхе Саон, книга… Да, книга!
Но в тот миг, когда скорлупа забытья треснула и давно похороненное воспоминание нетерпеливым птенцом рванулось к жизни, Элхадж замер, боясь пошевелиться.
Стоп. Не нужно было больше гадать и пытаться раскопать среди запылившихся воспоминаний нужное. Источник аромата предстал перед глазами синха во всей первозданной красе; и Элхадж, с трудом соображая, что делает, попросту бухнулся на колени в траву и сложил молитвенно руки.
Потому что это было Знамение. Знак Шейниры. Чудо, которого уже давно никто не видел в Эртинойсе…
Куст золотых роз высотой в два синховых роста.
– Мать всех синхов, твой народ славит тебя, – прошептал он, не смея пошевелиться.
Казалось, одно неверное движение – и призрак, морок исчезнет навсегда. Да ведь это и мог быть только призрак, золотых роз не осталось в Эртинойсе… И в то же время Элхадж видел их собственными глазами – прекрасные, неповторимые цветы; и каждый лепесток словно из сусального золота, играет, нестерпимо блестит в жарких солнечных лучах.