Максим взял договор, просмотрел его, приподняв немного, сдул с него песок, потом сложил его и спрятал во внутренний карман дублета.
— Что же касается аванса за дом в городе…
— Будет возвращен, естественно! — выдавил из себя Ганс. — Я сдал дом моей больной овдовевшей сестре… конечно, только после того как до меня дошли слухи о вашей кончине, — быстро добавил он. — Не могу же я взимать двойную плату за один и тот же дом.
Максим медленно кивнул, и посредник вытащил из-под стола обитый железом деревянный ларец. Он взял из него пригоршню монет, отсчитал нужную сумму и ссыпал их в мешочек, затем написал расписку. Когда Максим поставил свою подпись, Ганс подтолкнул довольно увесистый мешочек, который заскользил по столешнице к Максиму.
— Сумма возвращена полностью, герр Сеймур. — Он широко улыбнулся. — Как и обещал. Чем еще могу быть полезен?
Максим взвесил на руке мешочек, бросил его в кошелек, затем застегнул плащ и натянул перчатки.
— Для меня истинное наслаждение вести дело с человеком, который знает цену… э-э… честным методам работы.
Ганс Руберт позволил себе испустить долгий неуверенный вздох и, набравшись смелости, спросил:
— Значит, ганзейцы никогда… — Он судорожно сглотнул. Максим поднял руку в прощальном жесте.
— Не от меня, — заверил он Ганса и, закрыв за собой дверь, вышел на улицу, где свирепствовал сильный ветер.
Ганс взобрался на табурет и с тоской перевернул несколько страниц, чтобы вернуться к давним записям и внести некоторые изменения, в результате которых сумма прибыли, занесенная на последнюю страницу, значительно уменьшилась. Тяжело вздохнув, он закрыл гроссбух.
Сегодня его жизнь висела на волоске, но благодаря своей сообразительности и честности ему удалось выпутаться, хотя он и стал беднее.
Максим пересек переулок, мостовая которого была покрыта жижей из снега и воды, и вошел в сизый от дыма зал гостиницы. Он едва успел стряхнуть налипший на плащ снег, как из угла раздался радостный возглас:
— Ба, Максим!
Он тыльной стороной ладони протер глаза и сквозь дымную мглу разглядел Николаса фон Райана, который отдавался своей второй страсти за заставленным кружками и блюдами столом. Максим махнул ему, потом скинул плащ и развесил его на двух колышках, вбитых в стену. Сняв перчатки, он двинулся к камину, где оставался довольно долго, наслаждаясь теплом огня, с ревом пожиравшего поленья. Когда его руки согрелись, он подошел к столу фон Райана и, пододвинув к себе стул, сел напротив капитана.
— Ich mochte branntwein, Fraulein[19], — приказал он, когда возле стола появилась пышнотелая вспотевшая девушка в блузке с низким вырезом. Он откинулся на спинку и принялся качаться на стуле. — Eins heiss Krug, bitte