«Убили Люция!.. Люция убили!..»
Да не убили, а только ранили. Ранили, дурачье, что вы все так орете!
Где-то в углу, захлебываясь слезами и всхлипами, громко плакала Садыкова. Он подумал коротко и зло: может, она навела, восточная ханская собачка?.. — и отбросил от себя, как мусор, эту обжегшую его мысль. Врагам уже давно не нравятся его песни. Все на свете политика. Они кричат: ты, черный!.. Ты, красный!.. Вы, желтые… вы, измазанные кровью до ушей… Он закрыл глаза, слушал гомон и резкие выкрики врачей, хлопотавших над ним. До него с трудом дошло, что он чудом остался жив. Может быть, кто-то вовремя подтолкнул стрелка под локоть.
Он почувствовал аромат парижских духов. «Коко Шанель», он знал эти духи. Так могла душиться только одна баба в мире. Любка Башкирцева. Вот она наклонилась над ним. Обеспокоенно шарит по нему глазами. Трогает закатанный рукав его концертной ало-розовой атласной рубахи.
— Люций, ну что же ты так, а!.. Люций, кто тебя?!.. Тебе не больно?..
— Прежде чем я тебя увидел, Любаша, я тебя унюхал, девочка, — кряхтя, поднимая перед хлопочущими врачами руку для перевязки, выдохнул он. — Ты откуда?.. Из Парижа?..
— С Марса, дорогой. — Она всунула ему в рот мятную таблетку. — Пожуй, легче станет.
— Любка!.. — Он задохнулся, улыбался, запрокинул голову, из глаз его по вискам стекали неправдашние, кукольные слезы. Он уже лежал на носилках. Импресарио рвал на себе волосы. Лысый усатый врач, глядя на наручные часы, держа его за запястье, щупал пульс. — Ты всегда была друг мой… ласточка…
Алла наклонилась над ним. Ее лицо оказалось слишком близко от его лица. Удивление начало вытягивать его глаза, оттягивать вниз челюсть.
— Черт, Любка!.. у тебя раньше глаза, Любка, были зеленые!.. А теперь… черные!.. Что, контактные линзы?.. Надоели тебе твои изумруды?..
Она нашлась очень быстро. Почти мгновенно.
— Я накапала белладонны, дружочек, чтобы взгляд был загадочный. Это зрачки такие широкие. Тебе не больно?..
— Терпимо. — Он поморщился. — Так как там в Париже, а?.. Эйфелева железка все еще стоит?..
— Стоит, стоит, — она усмехнулась. Милиционеры оцепили кулисы, кричали: посторонним очистить помещение!.. Слабо доносился отдаленный гул возбужденного зала, ждавшего продолжения концерта, а получившего кровавый бифштекс сенсации. — Еще как стоит.
Погладила его по побледневшей, потной щеке. Угораздило ее припереться к нему на концерт, а в него возьми и выстрели какой-то подонок. Впервые Алла ощутила, каково это — быть звездой: оказывается, это еще и опасно. Ты идешь по лезвию бритвы. По канату. Ты скользишь над пропастью. Балансируешь. Держишь в руках груз. Канат врезается в голую ступню до крови. А снизу, из задравшей головы толпы, в тебя, прицелившись, стреляют. Красавчик Люций, любимец публики Люций. Черные, масляные кудри до плеч, рубаха «а-ля рюсс», мускулы переливаются и играют под смуглой кожей, загорающей на пляжах Майами и Мальдивов. А может, просто кварцем парнишка облучается в районной поликлинике?.. Она улыбнулась ослепительно и, подмигнув, сказала певцу: