На другой день урожай докопали. Уже с обеда задымила труба бани. Бурхан в порыве благодарности поскакал на лошади в Березовку за самогоном.
Решали, в какой очередности париться. Мягкая, уравновешенная Гуля, оказывается, любила жаркую баню, а бойкая горячая Галя – уже поостывшую.
– Я тоже предпочитаю жаркую, – признался я.
– Тогда идите вдвоем с Гулькой! – не замедлила подшутить Галя.
– Хорошая мысль, – игриво посмотрел я на Гулю. – Мне она нравится.
Прозвучало это двусмысленно: то ли мысль нравится, то ли сама Гуля.
– А что, пошел бы? – с любопытством зыркнула на меня молодая женщина.
Я приблизился губами к ее уху и громко прошипел, так чтобы все слышали:
– Ни-за-что.
– Это почему же? – как будто оскорбилась за сестру Галя.
– Потому что остальные меня распнут. Под видом борьбы за нравственность. А на самом деле – из зависти.
– Бурхан-то тебя точно на вилы насадит, – вставил оказавшийся поблизости Колотушин.
– Это он может, – подтвердила Галя.
После бани и самогона Бурхан, худой, с мокрыми, черными, прилипшими ко лбу волосами, с торчащей из-под распахнутой драной куртки темной грудью, в восторге тряс перед нашими лицами кулаком:
– Это мои дочки! Дочки мои! Вы поняли?!
– Поняли, Бурхан, – отмахивались мы.
– …Молодые, красавицы!.. Парни… но если кто тронет… – и он с силой сжал своими корявыми черствыми пальцами мою (почему-то мою) кисть.
Я невольно вспомнил про вилы.
Через какое-то время возглас Бурхана снова прервал общую беседу.
– Парни! Это мои дочки! Умницы! Красавицы! К батьке приехали! Вы поняли?! Познакомились?!
– Бурхан, уже два дня, как знакомы.
– Батя, успокойся, – пробовал усадить отца на табурет Радик.
Но тот сейчас же вскакивал:
– Мои дочки! Сыновья мои! – грубовато взъерошил он жесткие волосы Тагира. – Сами видите, какие! Вы меня простите, старого, – повернулся он к нам, постояльцам, приложив руку к сердцу.
– Отличные сыновья, – поддакнул Колотушин.
– А это мои дочки!
– Одна городская, другая деревенская, – вставил Тагир.
– Батя, тебе пора отдыхать, – взяв отца под руку, попыталась увести его Гуля.
– Молчи! – вырвался он. – Бурхан еще ого! – И старик, оголив грудь и плечи, напряг сухие, словно картонные, мышцы. И вдруг раскинул руки в стороны: – «Пар-ня-мо-ло-до-го-по-лю-би-ла-я…» – затянул он.
Виктор Джониевич, а за ним постепенно и все остальные удалились в дом – на покой. У догорающего огня печи остались лишь я да неугомонный Бурхан. Правда, к этому часу старик успокоился, притих, сидел сгорбясь, заметно пригорюнившись.
– Ты моих дочек видел? – неожиданно резко вскинул он голову и, помолчав, прибавил: – Сердце у меня за них болит. Мать их спилась… сам понимаешь… Вот и Тагир от матери ко мне убег. Нашел меня… Я тогда лошадей пас. Стал с батькой жить… с батькой стал жить, да… – тут морщинистое лицо его оживилось улыбкой, и, подавшись ко мне, он громко прошептал: – Тагирка еще лучше Радика золото находит. Радик его с собой таскает, но Тагирка хитрый: найдет и не все Радику отдает. Тот все равно пропьет, спустит, а мальчишка в обносках ходит, сам видишь…