В селе этом раньше был такой обычай: приходить парням всем вместе к какой-нибудь девушке, усаживаться в хате, шутить, немного выпить самогона из бутылки, заткнутой кукурузным кочаном, и чтоб девушка приглядывалась к каждому из них, и чтоб каждый из них мог приглядеться к девушке.
Называлось это «вечерницами», или «идти до дивки», но последние лет пятнадцать изменилось что-то в селе, и молодежь встречалась большей частью в клубе, где и завязывались нити большинства супружеских уз. Однако и до сих пор не считалось зазорным парню на правах соседства зайти к девушке и посидеть в комнате или вот так, на крыльце, и вести скромный, но полный недомолвок разговор.
Маша видела, что она нравится Петру, но это её никак не трогало. Покойной и ясной оставалась её жизнь.
Однажды Пётр пришел позднее обычного — тогда, когда закат уже густел и вскоре должен был сойти на нет, — и пришел не только позднее обычного, но и какой-то странной, скованно-решительной походкой. От него привычно пахло бензином, и был он в новой футболке. Петр строгим голосом заговорил о том, что ему уже за двадцать, что армию он отслужил и что пора уже жениться, потому что в селах, не в пример городам, женятся раньше, но вот до недавнего времени все не мог найти подходящей девушки, но сейчас, кажется, нашел…
Пётр говорил всё это, а Машино внимание привлекала его полосатая футболка, и ей очень хотелось заглянуть Петру за спину, чтобы узнать, есть ли на этой футболке настоящий футбольный номер. И она попросила его повернуться. Она не хотела ничего этим сказать, потому что была слишком бесхитростна, но Петр понял, что говорить о женитьбе этой жестокой девушке бессмысленно, и вскоре ушёл, неся на спине своей десятый номер нападающего.
Ему было очень горько, и ночью он плакал, несмотря на то, что служил в армии и бывал во всяких переделках, а Маша спала спокойно и видела во сне трех охотников с картины Перова.
С двух до четырех Маша закрывала библиотеку на обед. Она клала ключ в карман и шла по тихим и жарким полуденным улицам, сворачивала в глухие переулки, в которых онемевшими, остановившимися струями стекал с заборов колючий повий. Солнечная одурь была в этих густых, опускающихся ветвях кустарника, первозданно и сонно гудели редкие пчёлы среди мелкого блекло-сиреневого цвета, млели на солнце безразличные ко всему красные плоды — «бруньки», и казалось, что прошедшие времена нашли покойный приют в этих частых и гибких побегах.
Бабка Алёна уже ждала Машу, поставив в холодок старинный казанец густого борща, или Маша сама готовила обед и звала хозяйку из огорода своим сильным спокойным голосом. Хозяйка безмолвно выходила на подворье, и пот блестел на ксже её морщинистого лба.