- Доброе утро, Владимир Антонович. Как спалось, не спрашиваю - доложили уже.
- Вы меня, Евгений Илларионович, разочаровали, - напоказ вздохнул Рыжий. - У вас в этом карцере пыли - как на лунной поверхности. Туда нога человека до моей не ступала года два, все слежаться успело. И это с учетом прошлого чрезвычайного положения. Я вас этими сведениями теперь шантажировать могу. Вы изобличены как гуманист. Вердикт окончательный и обжалованию не подлежит.
- Знаете, Владимир Антонович, пришел как-то уважаемый гость в ресторан и спрашивает: "Нет ли у вас в меню дикой утки?", - а ему официант и отвечает... - Генерал-майор не закончил, улыбку свернул, как это он умеет, когда сильно сердится. - А теперь хватит валять дурака. Где Штолле? Где Анна Павловская?
- А что вы с ними собираетесь делать? - рассмеялся Рыжий. - Посадите в соседнюю камеру? На предмет давления? Вас ведь на большее не хватит. Пальцем ведь не тронете.
- Ну что вы, я просто хочу удостовериться, что вы им не оказали никакого милосердия. Значит, не оказали, и на том спасибо. Теперь извольте сообщить, как связаться с Лихаревым, и можете катиться отсюда на все четыре стороны.
- "Свободно в этом мире милосердье"... Впрочем, ладно. Это разговор. Дело. Вчера бы так. Зачем вам Лихарев?
- Мне не нужно, чтобы вы сдавали мне Лихарева. Я хочу знать, что происходит, где он и как с ним связаться.
Стихотворец дернул плечом, голову опустил, вдохнул, выдохнул шумно...
- Евгений Илларионович, я же связью и занимался. А вооруженное восстание - дело такое... Тем более, что вы меня так любезно предупредили, что я под прожекторами. Дважды предупредили. Конечно, мы приняли меры на случай моей смерти или ареста. С учетом того, что я не железный и слабых мест у меня более чем достаточно. А вы меня подмели на втором шаге. Так что я, честно, не имею ни малейшего представления, какой именно план пошел, в каком виде, кто сейчас где, какие идут частоты и позывные - и что теперь будет. А с Лихаревым связаться проще простого, только вам это совершенно не поможет.
- Это уж позвольте мне решать, - а почему?
- А думать вы в этой жизни никогда не пробовали?
Евгений Илларионович воротник поправил, - только пальцы порхнули, - и спросил:
- Что вы с ним сделали?
- Ничего. Похоронил.
- Когда?
- Когда он выпал из окна, решив, что умеет летать. В две тысячи четвертом.
Регистратор от изумления скривил строку, поднял голову. Вот сидит, понимаете ли, этот поэт-полуторастрочник, молодой человек приличной наружности... и получается, что ему, именно ему мы обязаны известными всем событиями. И еще выкаблучивается, выделывается!..