— Я вас слушаю, Раиса Михайловна. Рассказывайте.
И мама в который уже раз начала рассказывать историю, по кусочкам выуженную из насмерть перепуганных детей. Гринберг даже рот раскрыл — так внимательно он слушал маму. Соне сделалось скучно, время шло медленно.
Потом мама замолчала и только тихо всхлипывала. Впрочем, слез на ее лице Соня не заметила.
— Альберт Иосифович, вы наша последняя надежда, — вымолвила мама. — После вас нам уже не к кому будет идти… Я вас очень прошу… Если нужно, я заплачу…
— Нет, — прервал её Гринберг. — Я не практикую. Я собираю материал для книги, но дело даже не в этом. Видите ли, Раиса Михайловна, я никогда не работал с детьми — моими клиентами в основном были алкоголики, которые устали воевать со своими чертями.
— Я умоляю вас. — Соня увидела, как заблестело у мамы под глазами.
Гринберг надолго задумался. Мама смотрела на него с надеждой.
— Ну что ж, — сказал наконец он. — Пожалуй, я рискну.
— Спасибо, Альберт Иосифович, — сразу же встрепенулась мама, привставая с кресла. — Я не останусь в долгу.
— Сядьте, Раиса Михайловна, — строго остановил её гипнотизер. — Все женщины одинаковы — приводят ли они свою единственную дочь или же вконец спившегося муженька, — он вдруг улыбнулся. — А у вас очень красивая девочка, Раиса Михайловна, лет через восемь-десять она будет причиной многих драк.
Он деловито потер руки, обошел стол и встал около Сони. Она посмотрела на него снизу.
— Вашу ручку, барышня.
Голос его был решительный, строгий, и Соня вжалась в кресло. Мама поднялась, встала за ее спиной и, наклонившись, поцеловала в лоб.
— Ничего не бойся, доченька. Я здесь, рядом. Делай всё, что скажет Альберт Иосифович.
…А затем началось колдовство. Торшер выключили, мама по просьбе Гринберга отошла в угол и слилась с темнотой. Стало страшновато. Гринберг сжал жесткими пальцами ее запястье и, закатив глаза, долго молчал. Потом попросил ее расслабиться, откинуться в кресле поудобнее и постараться ни о чем не думать. Даже не прислушиваться к тому, что будет сейчас ей говорить. Соня послушно попробовала выполнить все его просьбы.
А голос Гринберга лился медленно, навязчиво, с каждым словом проникая все глубже в мозг, с каждой секундой становясь все громче.
«Ты вся напряжена и волнуешься, тебя пугает темнота и отсутствие мамы, тебе жутковато. Но ты не должна бояться, девочка, ни в коем случае. Я стою рядом и надежнее меня у тебя никого нет. Ты чувствуешь, как текут мои слова, как они наполняют тебя? Вокруг тебя все начинает кружиться и постепенно исчезать во тьме, остаюсь только я и мой голос. Ты чувствуешь это?»