Дежурить приходилось по две недели. Отдежурил, неделю отдохнул дома и опять на две недели. Чтобы добраться до лагеря, надо было тридцать километров отмахать да с гаком и это только до Ивделя, а там еще сколько-то…
Раз в две недели дежурства Дарья собирала узелок с едой, и отправляла Полинку с Бориской к отцу. Дорога была не столько трудная, сколько опасная. Лагеря были не обустроены и недоукомплектованы стрелками, поэтому заключенные часто совершали побеги и бродили по окрестным лесам и дорогам.
Придя к отцу, ребята нередко оставались ночевать прямо на его вышке, завернувшись в тулупы, если не так было холодно. С вышки и насмотрелись они на тех, кого Власть лишила свободы. На их образ жизни и поведение.
Далеко обойдя изрытые поляны, Полинка с Бориской вышли к реке. Быстро сбросив обувку, они пошли вброд по длинному, мелкому перекату. Шум воды и веселая игра солнечных зайчиков на крупной ряби немного расслабили их, и они, шлепая по нагретой за день воде, безмятежно побрели, забыв об опасности, пугая прозрачных хариусов.
Ближе к вечеру пошел снег. Первые снежинки редкие, будто случайные летели вразброс, чуть под углом к деревьям. Одни, так и не долетев до земли, запутывались в густых ветвях, другие летели дальше и лишь перед самой землей, ловко проскользнув мимо голых кустарников, укладывались в пышные сугробы, замирали, обретая покой до окончания зимы.
Проследив за полетом первых снежинок и точно позавидовав им, снег буквально повалил. Он обрушился плотной, почти сплошной массой. Однако огромные хлопья не спешили, опускались плавно, затягивая чарующее время полета – свой главный момент жизни. Стоило только присмотреться к ним повнимательнее, открывался целый мир радости и печали, смеха и слез, детской шалости и степенной зрелости.
Снежинки толкались, обнимались, сплетались своими роскошными ажурными узорами, не переставая, шептались и хихикали, то вдруг отрывались, перелетая одна к другой. Они будто не догадывались о своей обреченности. А может как раз и знали, поэтому и спешили пожить, пообщаться, поиграть, покрасоваться нарядами, полетом. И прежде чем улечься в сугробы, они издавали слабый прощальный вздох.
Павлу казалось, что он слышит этот тихий, печальный шорох укладывающихся повсюду снежинок. Этот шорох поглотил все вокруг. Полет снежинок очаровывал, увлекал человека, отрывал от земных забот, превращал его в одну из своих частичек. Казалось, выстрели сейчас над ухом – услышит ли!?
Еле проступающие из-за живой снежной пелены ближайшие деревья, как мираж мелко трепетали и отдалялись все дальше и дальше от Павла. Время замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Покинули мысли, чувства. Он вдруг стал легкий, прозрачный, он летал со снежинками, уворачивался, кружил, раздавал комплименты и вновь кружил…