Убитую нашли в ста метрах от «омоновского» пятачка. Женщина лежала лицом вниз, рядом валялась сумка. Оператор Пестиков, расставив треногу, снимал. Возле тела работали эксперты. Корреспондент Вязенкин стоял неподалеку, вытягивал шею, стараясь разглядеть детали. От головы убитой отвалился кусок лобной кости — на землю натекло розовое. Мозг. Высокий молодой человек болезненно сглотнул. Он увидел собаку. Казалось с первого взгляда, что пес просто прилег отдохнуть у ног, войлочных ботинок хозяйки.
— Юрий Андреич, саперы нужны сдернуть, — поднявшись с колен, сказал следователь.
Не шелохнется тополиный лист, ветра будто и не было никогда. Мгла нависла над городом, стало трудно дышать. Казалось, что все вокруг обречены, — и небо просто рухнет и придавит землю свинцовой своей тушей.
День подходил к полудню.
И все было обычно… как на войне. Высокий корреспондент Вязенкин стоял вместе со всеми над окоченевшим телом тетки Натальи. Понимал ли этот молодой парень, что происходит вокруг. Вряд ли… Кому сейчас важны его переживания? Да и переживания его были легковесными — незамаранными. Так и должен был думать всякий, кто первый раз попадает на войну. Прокурор Золотарев, Буча с Вакулой, Колмогоров, и тот омоновец, что стрелял по окнам, перешагнули уже эту черту — каждый в свое время.
В полдень этого дня перешел за черту еще один человек с удостоверением корреспондента «Независимой» телекомпании по фамилии Вязенкин.
Когда появился саперный бэтер, все спрятались за броней.
Пестиков, бывалый оператор, объяснял Вязенкину.
— Гриня, ну чего не понять. Под трупом может быть граната. Кошкой подцепят, сдернут, и тогда…
— Чего будет? — глупо переспросил Вязенкин.
— Снимать буду. Отойди-ка, — и Пестиков навел камеру на худого сапера в камуфляже. Тот теперь один стоял у тела, в его опущенной руке болталась веревка с якорем-кошкой.
Это был старший лейтенант Каргулов Дмитрий Фаильевич…
…Саперы обступили тело тетки Натальи.
Так стояли долго, не двигаясь с места. Кто первый заговорит, у кого хватит совести нарушить эту проклятую тишину? Где ж ты, ветер, где бродишь? Или затянуло тебя небесными потоками? Но там другие песни и ветра другие — не земные — восходящие.
Вакула. Ему положено. Ему можно. Он старый, он раньше всех переступил черту.
— Эта та, которой харчи возили?
Мертвый Пуля вытянул лапы, уткнулся носом в войлочный ботинок.
— Ты смотри, это кобель ее? Сдох с тоски, — землистый бас у Вакулы, таким басом о смерти и положено говорить. — Давайте, сынки, работайте.
Каргулов сзади стоял. Сунул руку в карман, нащупал леденец.