Дядя Пава понял недосказанное:
— Ну?
— Ничего, — поспешно ответил Костя.
— Свой — не свой, а надо по совести действовать, — ударил кулаком по колену, как бы подчеркивая слова. — Только так. Спорт — дело чистое. У спортсмена душа как парус белый, — повторил любимое свое определение.
— А любовь? — вдруг неожиданно для себя спросил Костя и покраснел.
Дядя Пава достал новую сигарету, чиркнул спичкой. В багровом огоньке ее Костя увидел часть гладко выбритой щеки, окруженный морщинами глаз.
— Любовь статья особая, — задумчиво заговорил дядя Пава. — Ее беречь нужно.
— Вот, к примеру, много лет дружили, потом поссорились. Тогда как?
— Если много лет дружили, обязательно помиритесь.
Костя снова покраснел.
— Я не про себя, а вообще.
— Вообще, так вообще, твое дело.
Пауза.
— Она мириться не хочет.
— Кто первый виноват, тот первый мирится.
— Это я понимаю, но если не хочет.
— Навязываться нельзя, у каждого человека своя гордость есть.
— Вот-вот… Пусть виноват я, а зачем же так — не хочет мириться и все.
Дядя Пава не ответил, попыхивал сигаретой.
Замолчал и Костя. Он готов был помириться с Ниной, сделать первый шаг к этому. Но выбрать подходящий момент никак не удавалось — возле нее всегда кто-нибудь был, а при посторонних разговор не начнешь. «Ладно, погожу до дома», — решил Костя.
Пока дядя Пава и Костя беседовали, остальные яхтсмены разбрелись по пароходу в поисках ночлега — кто в затишке на палубе, кто на жестких скамьях в третьем классе. Единственную каюту, взятую на общие деньги, с согласия всех отдали девушкам — их было в команде четверо. Из мужчин комфортабельно провел ночь Шутько — сунул рублевку классной служительнице, и она позволила переспать в вольготном кресле курительного салона.
Долго не отправлялся на покой Приклонский. Результаты гонок, где взято было всего два призовых места, его не удовлетворяли. Илларион Миронович считал, что нашел виновника случившегося, и теперь строил планы возмездия. Полночи прошагал один-одинешенек по палубе, всю дорогу ни с кем не перемолвился словом.
Размышления Приклонского сложностью особой не отличались, в основном исходили из правила: «победителей не судят». Побежденных, следует отсюда, судить и можно, и должно. И он судил, правда, пока лишь мысленно.
Иванченко отстранять нельзя, как бы ни провинился, — беседовал сам с собой Илларион Миронович. — Среди своих, в узком кругу, хоть в порошок сотри, хоть с кашей съешь, а сор из избы выносить нечего. Пусть сперва призовое место займет, победу команде обеспечит, а тогда и оргвыводы делай. Да и в чем, собственно говоря, проступок Иванченкин? Ну, выпил, ну, подумаешь! Нет, не иначе Кушниренко тайную цель имел!