Вывести Ману из себя трудно, но остановить после этого еще трудней. В результате трое фашистов барахтались в мутной от мазута воде Москвы-реки, двое сидели в развилках тополей, а последнего Мануэл гнал вниз по набережной почти до Кремля. Неизвестно, чем бы закончился этот бег с препятствиями, если бы не вмешался наряд милиции. В отделение забрали, разумеется, Мануэла. Но уже через час в милиции толпились я, посол Болгарии, вызванный мной секретарь посольства Бразилии, два рыбака-свидетеля с набережной и зареванная Снежана. Милиция не пожелала вступать в международный конфликт, и Мануэла, сделав внушение, выпустили под двойную посольскую ответственность.
Моя же жизнь шла обычным чередом. Вечерами я барабанила по клавишам в ресторане, днем принимала посетителей, которых становилось все больше и больше. Охотнее всего я лечила детей: это было просто и легко, зеленый шар вставал перед глазами мгновенно, я чувствовала, как горят от него ладони. Тяжелее всего было с женскими болезнями: все шло долго и мучительно, шар то появлялся, то внезапно пропадал, и это значило, что все нужно начинать сначала, причем не сейчас, а завтра. Иногда шар не появлялся вообще, и я уже знала, что человеку придется отказать. Я никак не могла понять, по какому принципу мой шар отбирает людей. Иногда передо мной сидела бабушка в очках – божий одуванчик или приличный лысый дядя с портфелем и банальнейшим геморроем – и ничего не выходило. А иногда Боцман присылал своих мордоворотов с разбитыми головами или «огнестрелом», я злилась, звонила Левке, орала, чтобы прекратились эти присылки бандитни, – и умолкала на полуслове, видя растущий на глазах шар. Наконец я поняла, что искать причину и недоумевать – бессмысленно, и просто говорила людям:
– Извините, помочь не могу. Идите к врачам или другому человеку.
Неудавшиеся пациенты в таких случаях никогда не спорили и не возмущались: словно лучше меня знали, почему не появляется привередливый шар. Тихо благодарили непонятно за что и уходили.
Иногда ко мне приходили, а часто и приезжали на дорогущих лимузинах молодые женщины, и начиналось самое противное: меня просили извести разлучницу, вернуть мужа в семью, приворожить любовника или, еще хуже, – навести порчу. Сначала я, душа в себе злость, вежливо объясняла, что не могу этого сделать. На меня смотрели как на идиотку и предлагали все – от долларов и ювелирных украшений до пожизненного содержания. Я говорила, что не принимаю денег, объясняла, что могу только лечить, и то – не всегда, что колдовство очень опасно не только для того, кого портишь, но и для того, кто наводит порчу и кто ее желает. Мне не верили, обижались, плакали, снова предлагали деньги и в конце концов мстительно желали: «Подожди, твой мужик забегает – поймешь тогда! Святая нашлась!»